Vивьен Ли (I)

Vивьен Ли

 

I

 

Сокрушённая

 

     

Камилла Палья угадывает в героине «Унесённых ветром» черты Меркурия, чьё имя «алхимики присвоили аллегорическому гермафродиту. Это жидкая ртуть, эликсир преображений, живой дух, пронизывающий всю вселенную». Торжествующий, могучий Меркурий — шекспировская Розалинда с её мгновенной переменой личин и «лиризмом личности, лишённой сентиментальности». Палья подчёркивает, что ролям, написанным для мальчиков-актёров, «присуща двойственность тона, недоступная современным актрисам». Одна из слабых сестёр Скарлетт — гётева Миньона («прекрасный мальчик» / «живой дух» / «летучая, изменчивая форма»). Сыграв ангела в театральном представлении, она через несколько романных страниц насмерть изнемогает, становясь «всё более изнурённой и бесплотной». Миньону хоронят в крылатом костюме ангела, под декламацию мальчиков, облачённых в лазурь и серебро.

Ли <пере>родилась Меркурием. Фединг Вивьен сродни излёту Миньоны, раннюю смерть которой «предвещает её неестественное возбуждение. Встретившись с Вильгельмом, она

«мгновенно скрылась за дверью. Вверх и вниз по лестнице она не ходила, а прыгала: то вспорхнёт на перила, а не успеешь оглянуться, она уже на шкафу и некоторое время сидит так не шевелясь». Танцует она «легко, ловко, быстро и чётко».

Миньона поёт как резвящийся Ариэль Шекспира, но в её энергии таится тревожная патология. Она страдает от сердцебиений и припадков, от усиливающейся «спазматической оживлённости» или от «беспокойного спокойствия». Она постоянно вертится или жуёт нитку, салфетку, бумагу, словно стремясь истощить «некоторое внутреннее отчаянное волнение». Она тревожно «неистова с весельем»; распустив волосы, она безумствует и шалит, как Менада. В конце концов, Миньона погибает от сердечного приступа. Дионисийский Меркурий затанцовывает cебя до смерти».

Первый актёрский опыт Вивиан Хартли – её участие в благотворительном утреннике в индийском городе Утекамунд. Внешность трёхлетней девочки в изящном костюмчике «дрезденской пастушки» произвели на организаторов громадное впечатление. Учась в школе, она сыграла Заморыша в шекспировском «Сне в летнюю ночь». На вопросы «Почему ты не с девочками?» Вив отвечала: «Я смотрю на отражение деревьев в воде. Прелестный балет!». В борьбе за женатого Лоуренса Оливье Ли использовала всё могущество Меркурия: молоденькая актриса восторжествовала, подобно Розалинде, а очарование эльфа помогло ей избежать остракизма. Вот типичный отзыв на одну раннюю работу Ли: «исполнение роли звездоглазой, с детским голоском Хлои отличалось изысканной тонкостью».

  

Операторы её первых фильмов жаловались, что у Вивьен слишком длинная шея, отчего никак не найти нужного освещения. Сэр Оливье вторит: «Казалось, шея её слишком хрупка для головы, и она несла её с удивлением и гордостью великого жонглёра». Все, словно сговорившись, называли Ли прелестным существом. Например, Мария Закревская, увидев дебют Вивьен в пьесе «Маска добродетели», сказала «Я была потрясена её красотой, особенно если вы помните момент, когда она опускалась на колени». Мария всю жизнь дружила с актрисой, «достигшей чрезвычайного совершенства»: все её выступления, начиная с дебюта, были «триумфом личности над исполнением», торжеством магической духовности.

А вот диалог Корды и Шенка:

— Она заполнила зал таинственным притяжением. Чёрный бант обрамлял её хрупкую шею, дополняя белый кружевной воротничок. Ни одна лишняя деталь не нарушала совершенной гармонии лица.

— В этой малышке что-то есть.

Лицо.

Итак, Ли была «псевдомальчиком», «верхним», «воздушным», «капризным» существом по прозвищу «мисс витамин B», однако близкие знали и другую сторону: «весёлая и общительная, она вдруг становилась молчаливой и замкнутой»; «порывистая, вспыльчивая и мечтательная». Перед алтарём, рядом с Ли Холманом, Вивьен «казалась совсем подростком, красота в сочетании с хрупкостью». У всех было «общее чувство меланхолии». Со временем периоды обескровленности учащались и затягивались, задолго чертя и предвещая две великие кинороли, которые и ролями-то нельзя назвать: Вивьен Ли от начала и до конца была собой — жила и здесь, и там (на/в экране) по одной алхимической шкале. Бланш Дюбуа — та же Скарлетт, только в стремительном финальном фединге, с «кислым плодом рта», изломанной бровью Меркурия сокрушённого.

Биограф Джесси Ласки пишет:

«Её выкидыши, маниакальная депрессия, вспышки туберкулёза всегда считались самостоятельным заболеваниями, но они складываются в образ небрежения своим физическим состоянием. Она ошибочно принимала волю за энергию, энергию за силу и создавала впечатление, что дух её, как бы ни была она физически хрупка, непобедим».

Стремительность Ли — не «горизонтальная», как у Кэтрин Хёпберн (ещё одной претендентки на роль Скарлетт), а своеобразно возвышенная, духовная и всегда замыкающаяся на себе. Эгоизм романной Скарлетт стал тут чем-то иным: могучая Розалинда уступила место бесплотной Миньоне, Меркурию-в-тумане, траурному ангелу, фильмическому призраку.

  

  

Стараниями Вивьен из экранизации не исчез образ умершей матери (истинной леди)  и страшные сны Скарлетт — одинокой, потерявшейся девочки, ищущей кого-то.

Лицо Ли мгновенно «переключает» выражения и смыслы своей красоты:

  • эльф-полумальчик с «востреньким» личиком;
  • злое, дикое дитя;
  • девочка из рода Якджи «на фоне персидского ковра»;
  • викторианская барышня в кружеве, нежная и хрупкая – унесённая ветром;
  • «стальная магнолия» с индийским разрезом глаз и высокомерным надломом бровей;
  • лик абсолютной красоты — надмирный, отчуждённый;
  • безумная, гримасничающая Менада.

Изменчивая прелесть Скарлетт истощает мужчин «могучими», дерзкими, избыточными проявлениями. Она же — ранит зрителя своей мучительной хрупкостью, вне-сценарными мигами полной обескровленности летучего Меркурия.

«Мы двинулись в гримёрную, — вспоминает Корда, — и увидели миниатюрную фигурку актрисы – всё еще в костюме из чёрного бархата, тёмные волосы в локонах – на фоне занавеса, усеянного дельфиниумом и белым левкоем в окружении роз».

Но — всё уносит ветер.

Былое и розы. Зелёную — «алхимическую» — ленточку.

 

Шкап Бланш съеден молью.

Аромат могильных фиалок – вот шлейф «старенького эльфа»*.

Был белый дом и белые павы. Стал белый-белый лес.

Елисейские поля без возврата.

 

Вивьен завещала роговицу своих прекрасных зелёных глаз для пересадки, но все ткани изъел туберкулёз.

А дух, где хочет, там и веет.

Экран же — как плат.

*«Мой старенький эльф» — так Уоррен Битти звал Вивьен Ли, когда они вместе снимались в «Римской весне миссис Стоун».

                                                                                                          11 августа 2011 года

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.