«Муха в янтаре»*

2-я редакция (исправленная и дополненная) 

   55 лет назад на экраны вышел фильм «Весна на Заречной улице».
Нине Ивановой посвящается

<…> На пустынной площади

Среди снега  <…>

[маленькая] семилетняя девочка

Стояла над костром одна,

Грея руки…

                  П. Флоренский. Черновик стихотворения.

23 декабря 1903 года

Белокурая, вы поднимаете голову. Этот взгляд,

этот жест… Я могу придать им смысл

по собственному желанию.

     Рене Клер

…За девочек, по-старчески печальных.

Ольга Берггольц

Крупный план превращает лицо в фантом

и отдаёт его на растерзание призракам.

Лицо становится вампиром…

Жиль Делёз

Кадр из фильма «Жила-была девочка»

В 1944 году на экраны вышел первый и последний фильм о ленинградской блокаде «Жила-была девочка» Виктора Эйсымонта: поскольку «кольцо» было снято накануне, картина получилась аутентичной — мы видим тот снег, те дома, те трамваи, те лица. А как же художественная фикция кино? Излишне, когда место – Смертоград. Город, которого нет. И если Берлин нулевого года в фильме Роберто Росселлини «похож на гробницу Дракулы», тут всё по К. Вагинову — «я стал просвечивающей формой». Да ещё плёнка – в трещинах и плешинах. Кадр с девочкой у проруби, с одной стороны, неотличим от блокадных фотографий, с другой, — вписывается в традиции Петербургского текста.

Для кино нужна «внутренняя жизнь», и Нина Иванова в роли девятилетней Насти несёт нам своё ЛИЦО — старческое, уже бесслёзное. Нина не играет. Она – московская девочка, помещённая в блокаду извне (ленинградские дети были слишком истощены). Что это даёт фильму? Во-первых, взгляд со стороны. Во-вторых, серьёзная не по годам Нина часто смотрит сквозь нас, как сомнамбула: так глубоко внутрь, что на экране то и дело возникают крупные планы абсолютно непроницаемого, чудовищно взрослого существа в платке / с куклой / молитвенно сложенными руками.

Крупные планы репрезентируют то единственное (иное всему) место, где онтологические параметры и смыслы обнажились до самой матрицы, – т.е. Ленинград.  Чувствую взгляд с той стороны. Нина транслирует чужой фантомный опыт, «который, сколько не старайся, никогда не удастся выдать за свой» (Ирина Каспэ). Пугающие эффекты, едва ли удобные для зрителя, следует отнести и к механике кино, которая в таких случаях тоже себя являет.

Название фильма сообщает об ОДНОЙ ДЕВОЧКЕ, которая «жила-была», игнорируя вторую героиню, сыгранную Наташей Защипиной. По сути, речь идёт о возвращении некоего Духа и установлении контакта с миром живых. Нина-медиум создаёт ту «замогильную оптику», что встречается в стихотворениях о войне: их герои — мёртвые, которые словно бы «реконструируют направленный на них извне взгляд живых» (Ирина Каспэ).

Чёрно-белые льды Стикса между мною и Девочкой, которая навечно там, у проруби Невы…

Кадр из фильма «Жила-была девочка»

Есть такой роман, написанный в советское время и поразительный во всех отношениях, — «Лето в Бадене» Л. Цыпкина. Это текст блокадный и фильмический — без аналогов. Кто, как я, рос на стишках типа «как я рад, как я рад, что поеду Ленинград», «мы поедем в Ленинград покупать себе наряд», получает иной опыт зимнего путешествия. В вагоне, «под неверным, мерцающим светом ламп, который то разгорался, то почти гас», рассказчик занят чтением «Дневника» Достоевского. На  проспектах города, «с двумя цепочками фонарей, постепенно сходящимися вместе и тонущими где-то в ночной морозной мгле», автору мерещатся «дети с протянутыми ручками, дрожащие от петербургского тумана (…) особенно девочки»,  выплывающие «откуда-то из темноты, словно на эскалаторе, на миг подсвечиваемые (…) чтобы снова скрыться во мраке».

Ленинградская зима преображает самые банальные реальные вещи в мерцающие знаки блокады как длящегося (одного и того же) инобытия. Например, пересекая  безлюдную заснеженную Ямскую, москвич Цыпкин обнаруживает, что его ботинки, «подсвечиваемые снегом, возвращают ему световые пятна», словно он обут «в белые валенки» — сам стал одним из призраков. Он снова и снова встречает ту же девочку лет семи-восьми, в очень худом пальтишке, с «белым, чухонским» лицом: вот она пошла впереди, будто «поводырь», «в ореоле фонарей» Свечного переулка». Куда фантомная блокадная девочка приводит автора?

«Несколько минут спустя я уже ехал на трамвае к Гилиному дому, а ещё через полчаса мы уже беседовали с Гилей, и она рассказывала мне про блокаду, а за окнами лежала зимняя петербургская ночь, и когда внизу на улице с грохотом проносились трамваи, весь дом с лампой вздрагивал, словно корабль, стоящий у причала».

Этот корабль тут же вызвал в памяти один драгоценный образ: Пьер Мак-Орлан (его перу принадлежит роман «Набережная туманов»), желая донести до читателя свои зрительные впечатления от игры Эгеде Ниссен в немом фильме «достоевца» Карла Грюне «Улица», пишет:

«Можно энергичным сжатием век, закрыв глаза, увидеть белизну снега… Следя за чередой всех ошибок, преступлений, за деградацией мужской  и женской части человечества, в конце концов, всегда замечаешь ангелов. Они бесшумно летают вокруг маленькой девочки. Ангел возник перед «Титаником», белый ангел из гренландского льда».

Корабль – один и тот же.  И  —  вечная девочка.

Кадр из фильма «Жила-была девочка»

*Душ замученных промчался тёмный ветер,

Чёрный лёд блокады пронесли,

В нём, как мухи в янтаре, лежали дети,

Мёд давали им  — не ели, не могли.

Их к столу накрытому позвали,

Со стола у Господа у Бога

Ничего они не брали

И смотрели хоть без глаз, но строго — Елена Шварц. Из цикла «Мартовские мертвецы». 

P. S.:

«Нина Иванова робко движется перед киноаппаратом

и несмело произносит слова роли»

<критики>

Нина Иванова суть кинопризрак: «непрофессиональная актриса», как тогда говорили, она сыграла ещё в нескольких фильмах, один из них – «Весна на Заречной улице». Я сразу узнала блокадную девочкупо жесту, идущему не от «школы» и «техники», а от редкой природы исполнительницы, внешне совсем не изменившейся.

Кадр из фильма «Весна на Заречной улице»

В роли учительницы Татьяны Сергеевны она всё такая же строгая, скорбная — сомнамбула, то и дело впадающая в состояние забытья, что выражается уловленным мною жестом — бессознательное касание пальцами правой руки — задумчиво и длительно —  нижней губы. Эти замирания, взгляд с поволокой, наклон белокурой головы ловит влюблённая камера Радомира Василевского, обессмертившая редкий для нашего кинематографа образ. Он чужд всему насущному, трудовому — всей социальной «фабрике». Однажды порождённый экраном и принадлежащий только его магии, этот образ выполняет одну и ту же «работу траура», и  актёрство тут, слава богу, не при чём.

Долгие годы Нина Иванова в нигде, но её быстрый промельк многого ценней. Серебряная плёнка фильма вот уже более полувека излучает дивный свет, и что-то такое есть в лице не-актрисы, что превращает печной дым в нежные «дымки из труб» из стихотворения «столичного ухажёра» Блока; советскую «оттепель» — в «о, весну без конца и без краю».

26  октября  2011 года

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.