Полет в зенит и великая атрофия: о к/ф «Меланхолия» Ларса фон Триера

Птица плывёт в зенит, в ультрамарин.

И. Бродский

Просмотр 1

Меланхолия – не болезнь, потому что болезни лечатся, и не грусть, не вечный плач: нет ни слёз, ни голосов, ни скорби. Меланхолия – это извечная одержимость воскресшего, но вообще-то всегда мёртвого Лазаря (Елеазара из одноимённого рассказа Л. Андреева), который каждый день неподвижно и неотрывно смотрит за горизонт. Не в надежде, но – в знании. И эта лазоревая одержимость родилась задолго до него – где-то за гранью первого младенческого крика омывает пророка эта синяя волна, так что с самого рождения взгляд его блуждает вдали, а слух не знает отдыха от вечного шума валов, из которых он ждёт одного – последнего.

Поэтому лицо Жюстин принадлежит не девушке: это лицо младенца и старушки одновременно. Клодия из к/ф «Интервью с вампиром» в исполнении Кирстен Данст – тот же вечный ребенок со взрослыми глазами. И у Жюстин лик вечно юной мудрости, что состарилась ещё до своего появления на свет. И с первых кадров это лицо знает, что позади него падают ангелы.

Жюстин – девочка-старушка

Благодаря фильму вскрылась целая вереница стихов, в которых поэты наперебой, как в психиатрической больнице во время полнолуния, призывают спасительный удар с неба, — от Китса до Бродского (примеры в приложении-цитатнике). Совпадают не только тревожное и вместе с тем сладостное ожидание стихии – совпадают колорит текста, сущность призывающего, финал и сфера действия.

Одно из них – стихотворение С. Малларме «Лазурь» (!) в переводе Дубровкина – проливает свет на тайну Жюстин:

Предвечная Лазурь[1] с улыбкою холодной

Ошеломляющий обрушила удар

На землю, где поэт, влачась в тоске бесплодной,

Клянет свой немощный и бесполезный дар.

Жюстин – поэт, который ясновидит. Она уже с самого начала знает, и знает так безоговорочно, что даже не пророчит. Жюстин могла бы говорить словами Ондатра из сказки «Муми-троль и комета» Т. Янссон: «Разумеется, с философской точки зрения совершенно безразлично, жив ты или нет…» Как Ондатр, Жюстин на протяжении всего фильма занимается ничем. Сидит у окна («Ондатр по-прежнему лежал в гамаке»), глядит в небо, лежит на берегу. Ждёт, вбирая в глаза остатки мира. Ждёт точного часа: она знает, сколько бобов в банке, и она знает, когда всё закончится. Ондатр тоже рассчитал, когда комета упадет на землю. Её тянет к воде – если не к лунным озёрным берегам, то хотя бы в ванну. Роль волшебного грота, в котором спаслись герои в сказке, выполняет трогательный шалаш из веток в финале. И ритуал с шалашом сработал: несмотря на иную по сравнению со сказкой развязку, конец у истории счастливый.

Волшебный грот

Клер, в свою очередь, в роли Сниффа: она хнычет, мечется и суетится. Кажется, что Герман Мелвилл в романе «Моби Дик» имел в виду именно таких персонажей, такую «массовку»: «…проклятие всему, что посылает взгляд человека к этим небесам, чье непереносимое сияние лишь опаляет его (…) К горизонту устремлены от природы глаза человека, а не ввысь из его темени. Бог не предназначал его взирать на небесную твердь». Клер – тварь, и глаза её болят. И там же: «Но лишь в бескрайнем водном просторе пребывает высочайшая истина, безбрежная, нескончаемая, как бог, и потому лучше погибнуть в ревущей бесконечности, чем быть с позором вышвырнутым на берег, пусть даже он сулит спасение. Ибо жалок, как червь, тот, кто выползет трусливо на сушу». И Клер пищит, как вылезающие из почвы насекомые, её лучи планеты обжигают, слепят, ей хочется спрятаться, зарыться как можно глубже в илистое дно, сохранить право на воспроизводство. Именно так – триумфальное уничтожение биологической заразы, спасение от хаоса – видит катастрофу Леконт де Лиль в стихотворении «Solvet seclum» (цитата – в приложении).

Путь Жюстин – священная вертикаль, столб в небеса, поэтому она – проклятая. Она пророк, ступающий по «таинственному пути» и глядящий вверх в ожидании.

Столбы в небеса и священные вертикали

Пришествие Меланхолии – вторжение эфира на землю, спасительного элемента надлунного мира, который, в отличие от четырёх изначальных субстанций, один лишь несёт гармонию и блаженство (по Аристотелю). И восторг развязки не только в том, что она наконец пришла. Меланхолия не обдала землю целебными лучами и даже не разрушила её – она её впитала, поглотила. Обитатели грота вплывают в Меланхолию как на корабле, и корабль тонет в её синеве совсем по Мелвиллу – тонет в лазурном «бескрайнем водном просторе», где « пребывает высочайшая истина». С точки зрения вселенских масштабов и вселенского времени, они просто перешли, вплыли в другой мир. Далеко не первый раз корабль несёт – через смерть – в заокраинный синий рай.

Бескрайний водный простор

 

Просмотр 2

Ничего.

У Бодлера есть слова, которыми часто тянет оправдать слёзы, вызванные произведением искусства, — о том, что душа стремится тут же, «на могиле», овладеть открывшимся для неё раем. В «Меланхолии», несмотря на наличие всех «обязательных» признаков катарсиса в виде лазури, священной вертикали, звёздных глубин и горящих картин, его нет.

Это кино сухое. Высушенное, выхолощенное, полностью обезвоженное, как кожа старухи. Из него будто старательно высосали все земное, сочное, мягкое. Люди говорят, ходят, глядят, но действия проходят мимо – так, будто мы, будучи манекенами, лишь свидетельствуем жизнь с витрины, из-за двойного стекла. Мы не только не вовлечены в действие – мы даже не сопереживаем, лишь равнодушно, как счётчик, фиксируем факты. Как бы ни причитала Клер, как бы быстро ни стремились насекомые из почвы к свету, как бы не трепыхалась камера, имитируя взгляд, — все они всё равно как на плёнке, снятой на плёнку. Это копии с копий, слепки со слепков. Весь фильм – грандиозная профанация. Здесь творение не является способом передать сущее – здесь сущее просто безликая глина, материал для копирования. Фильм – сплошная фотосъёмка, лишь слегка, для виду, колыхающиеся гламурные фотографии. Если бы не требования формата и оставшаяся кроха здравого смысла, не поверженного меланхолией, фон Триер просто показывал бы фотографии во весь экран, не утруждаясь придать им хоть какое-то движение, — великое слайд-шоу, выполняющее функцию некролога. Это вычищенные плоскости, идеальная геометрия пространств, пластмассовые деревья, пудровые мотыльки… Вот почему никому не больно. Фильм награждает священной, такой желанной для меланхолика маской равнодушия. Здесь нет болезненного накрывания панцирем, ухода в синюю глубину, как в «Три цвета: синий» Кесьлевского, прятания в скорлупу, отречения от мира… Нет окаменевания как процесса, нет процесса заморозки. Нет перехода от динамики к статике. С сердца не облетают листья. Оно не шелушится, не теряет покровы, не обнажает нервы. Сердце – изначальный белый карлик. Мир был, есть и останется восхитительно статичным, как горная озёрная гладь. Кино снято так, будто фон Триер и мы уже давно вплыли в Меланхолию и смотрим на то, как всё произошло. И поскольку мы всё знали с самого начала и знаем до сих пор, с нас вполне хватит перелистываемых фотографий и замедленной съёмки.

Целебная гламурная статика – бальзам для меланхолика

Поэтому – никакого катарсиса. Фон Триер подарил нечто гораздо более ценное и желанное – сделал обитателями Меланхолии, не причинив боли. Он, кстати, переживал, что кино получилось слишком «вылизанным» и «гламурным», но это единственный выход – это фильм глазами Лазаря, snapshot с реальности, которая записывается на сетчатку в режиме нон-стоп. И лишь потом, с сетчатки, мозг считывает отфильтрованное, сухое, стерильное – как золото, вымытое из ила и песка. Фильм настолько сух, что почти шелестит, об экран можно зажечь спичку, и она будет гореть белым пламенем. Падающие с неба птицы, Офелия в пруду, невеста в лесу – все это не ссылки, не метафоры, не тексты. Это лишь перелистывание журнала толщиной в историю человечества, намеренное замыливание, пока к определённой странице не понимаешь, что это лишь сочетание пикселей, работа фотографа, единственный осадок, прошедший сквозь века, — и к нему нужен лишь слоган. Не боль, не слёзы – их нет и теперь никогда не будет, — только tag line.

Огромный глаз планеты вылезает из-за горизонта как прожектор – остается лишь раздеться, разложить себя по земле и предать священной анестезии. Никакого катарсиса. Просто макеты ландшафтов горят в белом пламени. Великая атрофия и прозрачная кровь.

P.S.: Почему Жюстин сметает репродукции супрематистов и ставит вместо них прерафаэлитов? Возможно, потому что в обращённых вверх взглядах прерафаэлитских дев видна та же лазурь и та же жажда «бескрайнего водного простора», а супрематисты, как ни крути, смотрят всё же по горизонтали, а не по вертикали. В этом смысле в глазах прерафаэлитских персонажей куда больше беспредметного.


  

Жюстин – дева прерафаэлитов

 

Приложение. Примеры пророчества и ухода в лазурь (цитатник)

1.

…But when the melancholy fit shall fall

Sudden from heaven like a weeping cloud…

Дж. Китс. Ода Меланхолии

Этот отрывок оставлен без перевода намеренно: в русских изданиях «приступ меланхолии» не «падает внезапно с неба».

2.

Всё смолкнет: бог, цари, бессильный род рабов,

Стенанья хриплые темниц и городов,

Животные в лесах, и море, и вершины,

Все то, что ползало, дрожало, неповинно

В земном аду, всё то, что бегало, ревя,

Хватало, мучило и жрало, — от червя

До молнии, в ночах скользящей с небосвода!

<…>

…шар земной, живых существ оплот,

Неизмеримую орбиту разорвёт

И мёртвой глыбою, бессмысленной, слепою,

Исполненной теперь лишь тяжести да воя,

С громадною звездой столкнется, как болид.

Леконт де Лиль. Solvet seclum

Solvet seclum – «уничтожение века» с латинского, и для де Лиля такое уничтожение – долгожданная дезинфекция.

3.

Отягощённую туманом бытия,

Страну уныния и скорби необъятной

Покинь, чтоб взмахом крыл умчаться безвозвратно

В поля блаженные, в небесные края!..

Ш. Бодлер. Полёт

Бодлер во многих своих идеалистических стихотворениях грезит о путешествии за край земного («Полёт», «Путешествие»), в прохладные сферы истины и безвременья. А сцена обнажённой Жюстин на берегу озера – идеальное воплощение бодлеровского культа холода, ритуал очищения, священный сеанс «криотерапии» (в тепле грехи размножаются, как бактерии). Жюстин и фильм в целом – прекрасная иллюстрация к стихотворению Бодлера «Красота», каждую строчку которого можно рассмотреть в разрезе фильма. «Я, как сфинкс, царю в лазури, выше всякого познанья…» — как сфинкс молчит Жюстин, нежится у озера и, будучи выше, молчит о своем знании. «…С лебединой белизною сочетаю холод льда…» — Жюстин-невеста холодна ко всем и ко всему. «…Я недвижна, я отвергла белых лилий трепетанье…» – Жюстин, не по своей воле, не получает удовольствия от земных радостей («It tastes like ashes», — говорит она, пробуя любимое блюдо). «…Никогда не знаю смеха и не плачу никогда!».

4.

…И в кружеве этом, сродни звезде,

Сверкая, скованная морозом,

Инеем, в серебре

 

Опушившем перья, птица плывёт в зенит,

В ультрамарин. Мы видим в бинокль отсюда

Перл, сверкающую деталь.

Мы слышим: что-то вверху звенит,

Как разбивающаяся посуда.

Как фамильный хрусталь,

 

Чьи осколки, однако не ранят, но

Тают в ладони…

И. Бродский. Осенний крик ястреба

Бодлеровский «взмах крыл» у Бродского вполне буквален и несёт в те же «поля блаженные». Его ястреб — «распластанный, одинок», как Жюстин у берега. Как она, он «Выше лучших помыслов прихожан, он парит в голубом океане». Жюстин вплывает в гроте, как на корабле, в синее море – ястреба «…восходящий поток … поднимает вверх выше и выше».

И важно, что такое пророчество и такой исход – не воля героя, а дар, «печать», на которую можно злиться, как де Нерваль (ниже), бояться, как ястреб Бродского: «В жёлтом зрачке возникает злой блеск. То есть, помесь гнева с ужасом». Даже крик ястреба похож на «визг эриний[2]» — дар является проклятием. Он не вернулся на землю: влетел в лазурь навсегда (оставив тело как балласт, который падал с неба в начальных кадрах фильма) – «Птица плывёт в зенит, в ультрамарин».

5.

Я безутешен, вдов, на мне печать скорбей,

Я аквитанский принц, чья башня – прах под тёрном,

Моя звезда мертва, над лютнею моей

Знак Меланхолии пылает солнцем чёрным.

Жерар де Нерваль

Эти строки лучше всего иллюстрирует небезызвестная гравюра Дюрера, и вновь Меланхолия здесь – источник паралича, молчания, несмотря на сверх-знание.

6.

Строки из стихотворения «Орёл» Н. Гумилёва как доказательство счастливого конца пусть останутся без комментариев:

…Играя и маня,

Лазурное вскрывалось совершенство,

И он летел три ночи и три дня

И умер, задохнувшись от блаженства.

 

Он умер, да! Но он не мог упасть,

Войдя в круги планетного движенья.

Бездонная внизу сияла пасть,

Но были слабы силы притяженья.

 

Лучами был пронизан небосвод,

Божественно-холодными лучами.

Не зная тленья, он летел вперёд,

Смотрел на звёзды мёртвыми очами.

 

Не раз в бездонность рушились миры.

Не раз труба архангела трубила,

Но не была добычей для игры

Его великолепная могила.

 


[1] Здесь и далее курсив автора.

[2] Богини мести в древнегреческой мифологии.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.