Брюгге: точка перерождения на карте облаков (к/ф Мартина МакДонаха «Залечь на дно в Брюгге»)

…для нас – это форма ясности. Целительной ясности.
Д. Симмонс, «Песнь Кали»

Брюгге МакДонаха представляет собой скорее не город, а целебное пространство, место медитативной отрешенности и концентрации на главном одновременно. Оно похоже на пространство леса поздней осенью, когда грязь застывает от холода, а листья так редки, что виден разреженный воздух. В оцепеневших стволах останавливаются соки, лужи затягиваются первым льдом.

Спасительный холод

В этом кино много крови. Но, странное дело, ее будто нет. Кровь та же, что на картинах средневековых мастеров про Страшный суд: кожа сдирается, сосуды обнажаются, вскрываются ткани – но все сухо. Чисто и сухо, будто действует не палач, а плотник. Кажется, художник был так поглощен воспроизведением деталей и тщательной прорисовкой, что просто забыл о том месиве, которое рисует. И эта избирательная амнезия, забвение боли, ее «вымывание» из структуры бытия так и осталось на полотне. Сосуды – ветки, кровь – киноварь, и эта световоздушная среда, то, что между ножом и раной, – суть пустота, атмосфера сухого заживляющего солнца. То, что должно быть влажным по своей природе, почему-то остается сухим, то есть – не стремящимся на что-либо распространиться, заразить. Слепой дождь, сухой, рассыпчатый снег на мостовой, косые лучи и солнечные блики на каналах. Даже туман над ночным городом выглядит не как испарения, а как противомикробное распыление в больничном кабинете во время кварцевания. Кровь на дощатом полу – не след мертвеца, а игра фактур, будто создатель сцены тоже забыл о крошеве дней: глянцевое и матовое, бликующее и шероховатое, сухое и… не влажное, скорее – ртутное, сгусток воды на стадии милосердного застывания.

Сухой, игрушечный, киношный снег Брюгге

Но откуда едут в Брюгге за исцелением? Из мест, подобных тому, какое описано в романе Дэна Симмонса «Песнь Кали». В нем средоточием людской гнили и разложения, эпицентром антисанитарии становится Калькутта, а песнь Кали – ее черный гимн. Главный герой Роберт борется с этим потусторонним, демоническим стремлением человека к энтропии, и в конце пути находит спасение и отдых в осеннем лесу. Он укрывается почти в горах, в американской глуши, среди «священных» облетающих деревьев, лиственной пыли и паутинок, блестящих под солнцем: «…здешний воздух кажется нам особенно чистым, и мы чувствуем себя гораздо легче по утрам, словно высота здесь несколько уменьшает силу тяжести, диктующую свои условия остальному миру. А свойства здешнего дневного света – не просто приятное для нас явление, для нас – это форма ясности. Целительной ясности». Редкий воздух высоты, почти вакуум, не переносящий заразу, противостоит глубоким воронкам грязи, сточным канавам и канализационным стокам – рассадникам грехов в Калькутте. Чистый воздух разбавляется лишь ароматами пыли и – немного – дыма от костров, в которых горит осенняя листва. Эта странная связь чистоты и дымного привкуса тянется, возможно, от тех очистительных костров, что горели на средневековых площадях во время чумы, сжигая тела, платье и прочие источники заразы. Генетическая память или интуиция, но Роберт тоже это чувствует: «Эйб прикурил сигару. Запах дыма отлично сочетался с осенней свежестью». Эта горняя звенящая пустота действует на Роберта как бальзам: «Пустота внутри меня была теперь почти приятной; она воспринималась как отсутствие чего-то черного, ядовитого». И сам автор романа, Симмонс, тоже пишет не где-нибудь, а в горном поместье c говорящим названием Windwalker на высоте более 2500 м в Скалистых горах.

У Рэя в «Залечь на дно в Брюгге» тот же путь. Уехать в Брюгге – все равно что уйти в осенний лес в конце книги про убийство, устав копаться в грязи. Переезд очень резкий – будто выныриваешь из воды и не можешь надышаться чистым воздухом, не хватает легких. Как и Роберта, Рэя уйти в «лес» заставляет не накопленная масса смертей, а случайные щепки, что летят от рубки леса и задевают невинные сердца, – смерть ребенка. Но мы почти не видели Калькутты Рэя, мы застали его сразу в очистительном лесу.

Рэй говорит: «Может, это и есть ад – целая вечность в Брюгге». Но не потому, что он сопротивляется антителам. Будь он таким же демоном, как его босс Гарри, этот город не давил бы на Рэя тишиной и святостью. Брюгге остался бы обычной пряничной сказкой с башнями и лебедями. Но ему плохо, ему слишком пусто, ясно. Он не привык, он слишком резко вынырнул. Это инстинкт самосохранения, сберегающий от внезапных и потому разрушительных перемен. Выражаясь словами героя фильма «1+1», Рэй чувствует себя как замороженный кусок мяса на раскаленной сковороде – ничего не чувствует, но хреново. Только Рэй привык к жару и копоти, а Брюгге подействовал как озон, дезинфицировал, окутал молчанием. Разрушение заморожено: картинные жертвы пыток исполнены гармонии, дождь – иллюзорный и не достигает земли, а свежие раны тут же остужаются снегом, что еще свежее. Даже застрелиться в Брюгге невозможно. И хотя «Песнь Кали никогда не затихает насовсем», тут все же тише. «Она постоянно звучит во мне фоновым звуком, вроде музыки по радио при плохой настройке», но Брюгге хорошо сбивает настройки. И поэтому Рэя настигает «ад». Ведь только в тишине слышен стук собственного сердца, и только в тишине можно слышать свой внутренний голос.

Так начинается – вверх по колокольне или лесистым горным склонам – восхождение[1]. Столь мучительное, что его можно спутать с адом. И страшнее всего, возможно, то, что в таких лесах не умирают, из них не уезжают – в них бродят долгие годы и столетия, перебирая, как четки, надежды и воспоминания о прошлой жизни, до тех пор пока шаг не замедлится, время не остановится, оставив таять в тени редеющих крон. Такая перспектива, конечно, кажется адом. Но Раскольников остается жить.

В конце «Преступления и наказания», в момент озарения, Раскольников сидит на высоком берегу пустынной широкой реки и наверняка чувствует запах дыма – рядом обжигательные печи. Так и Брюгге – он что каторга, острог для Раскольникова, чистилище. И «…тут уж начинается новая история, история постепенного обновления человека, история постепенного перерождения его, постепенного перехода из одного мира в другой…»[2]

Роберт на той самой колокольне

 P.S.: К этой давно начатой теме меня подтолкнул фильм «Облачный атлас», в котором герой Бена Уишоу, композитор Роберт Фробишер (тоже Роберт – как у Симмонса), бродит по каменным переулкам и поднимается на колокольню. Эта колокольня долго не давала мне покоя. Открыв «Облачный атлас», я узнала, что Фробишер бродил, конечно, по Брюгге. В Брюгге он и застрелился (в отличие от Рэя, ему это удалось). Но здесь важно то, что, согласно концепции «Облачного атласа», он не умер. Как не умерли ни Рэй, ни Раскольников. Все они перешли «из одного мира в другой», переродились, начав новую историю… 


[1] Здесь стоит отметить, что в оригинале фильм называется In Bruges, и «дно» к нему добавили российские прокатчики.

[2] Достоевский Ф. М., «Преступление и наказание»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.