«Я думаю, что ты – Мелюзина»

ММ на  съёмках последнего фильма

ММ на съёмках последнего фильма

Камни на пути всех цветов…

Из стихотворения Мэрилин Монро

 

На каждом снимке она словно бросает кости

Джон Хьюстон

И твоя красота, пережиток прошлого…

П. П. Пазолини

Из всех своих снимков Монро больше всего любила работу Сесила Битона, сделанную в нью-йоркском отеле «Амбассадор» в 1956 году. Здесь есть элемент жертвоприношения. (Мэрилин выбрала гвоздику из букета, поднесла её ко рту, словно сигарету, а потом растянулась на диване и положила цветок себе на грудь). Свои впечатления от съёмки великий фотограф сформулировал следующим образом:

 

«Возможно, она родилась вскоре после войны, так как мы в ней нуждались. По всей вероятности, она ничего не знает о прошлом. Как Ундина Жана Жироду, ей 15, и она никогда не умрёт».

 

Это напомнило мне другую историю – о девочке Альрауне, героине одноимённого романа Х. Х. Эверса, написанного накануне IWW. Дважды на немецких экранах (1918; 1928) Альрауне предстала перед зрителем уплощённой вамп, вне важных проекций, одна из которых – Мелюзина.

 

Вынесенная в заголовок фраза принадлежит главному герою романа Франку Брауну. Альрауне ответствует ему:

 

«Я не Мелюзина. Я не дитя прозрачной стихии. Я из земли – меня создала ночь».

 

Сесил Битон увидел в Мэрилин эту самую двойственность: и сирену из плоти и крови, и эквилибристку на канате, роковую женщину и в то же время наивное дитя, «последнее воплощение портрета Жана Батиста Грёза или призрак XVII века».

 

Франк Браун рассказывает Альрауне историю. Это всё та же «Русалочка» Г. Х. Андерсена, но с доведением темы боли-от-человеческого до садистического / хирургического предела. В сказке человеческие ножки вместо рыбьего хвоста причиняют влюблённой русалке такие страдания, что она истекает кровью, словно в плоть впиваются сотни ножей. Муки «христианизируют» дочь воды — похожий сюжетный ход мы встречаем в переводной «Ундине» В. Жуковского.

 

Вот вариант Эверса:

 

«Взгляни на этих наяд и русалок, — указывает на мраморные фигуры, украшающие фонтан, — у них нет ног. У них длинный чешуйчатый хвост, у них  нет души, у этих русалок. Но говорят, что они всё же могут полюбить смертного рыбака или рыцаря. Они любят так сильно, что выходят из холодной стихии на землю. Идут к старой колдунье или волшебнику… Он варит им страшные яды – и они пьют их. Он берёт острый нож и начинает их резать. Им больно, страшно больно, но Мелюзина терпит страдания ради своей великой любви. Она не жалуется, не плачет, но, наконец, от боли теряет сознание. Но когда затем пробуждается – хвоста уже нет, — она видит у себя прекрасные ноги – словно у человека. Остаются только следы от ножа искусного врача».

 

Ветерану IWW Эрнсту Юнгеру принадлежит следующая оценка эпохи, породившей Альрауне как искалеченную, «кроваво-красную» фею Мелюзину:

 

«Везде, где мир страдает, он достигает того состояния, когда нож врача воспринимается как единственно возможное средство».

 

Предназначение Мелюзины – «порождать новь» и хранить свой род, разветвлённый и «чудесный». Но в легендах о фее Мелюзине поиски богатства, процветания завершаются признанием поражения. В конце литературной эволюции, в романе конца XIX – начала XX вв., траектория сюжета – это расцвет и агония рода, который умирает. Правда, во всех этих романах их авторы, как и средневековые сказители, оставляют после улетающей в свой ад феи маленьких детей, через которых всё продолжается.

 

 Ундина Мэрилин, рождённая после IIWW, суть сосуд накопленной исторической травмы. Она действительно кажется впавшей в сомнамбулическое состояние, в лелеющее беспамятство. Но когда израненный 15-летний цветок выплывает из сна, прошлое отягощает его до смерти. Медэкспертизы указывают на «искорёженноё» тело: выкидыши и операция по удалению желчного пузыря оставили зримые следы на сияющем теле ММ. («Бархатная нежность живота изуродована кривым шрамом»).

 

ММ:

1.      Всё в комнате белое, одни только белые предметы – они разрезают меня – Страсберг или Хоэнберг, а внутри абсолютно ничего нет.

2.     Я вижу нежно-зелёные листочки на клёнах, которым 175 лет. Это всё равно что иметь ребёнка, когда тебе 90.

 

Один из первых кинотрюков носит название «Дама исчезает». Не испытавшая материнства, прошедшая на земле настоящий ад, фея Мэрилин ушла и погасила за собой свет. В каком-то смысле, с ней оборвалась преемственность кинематографического Рода. В ней, ещё живой, уже ощутима ностальгия по утраченному веку невинности.

 

Дитя, Русалочка, Мелюзина, Ундина – её тайну угадал Эд Файнгерш, чьи фотографии   иллюстрации к финалу эпохи. Он воспоминает, как появилась ММ: в белой весенней юбке, несмотря на жуткий холод – «доступный свет» (Э. Ф.).

 

Из-за грохота орудий Эд оглох на одно ухо: он был в числе тех солдат, которые первыми освобождали заключённых концлагерей. Он увидел, как «свечу на ветру», силуэт ММ – она уже тает, как утренняя дымка над полем. Живое и пульсирующее мгновение. От Нью-Йорка Эда и ММ не осталось ничего. Ничего — от её манеры двигаться, появляться и исчезать.

 

Д. Спото пишет:

«Все её роли в кино бесконечно принуждали её к тому, что она хотела оставить в прошлом. Ничего удивительного, что ей постоянно хотелось спать».

 

Глядя на Мэрилин глазами Эда, видишь её именно такой – «красавицей в стеклянном гробу». Оба они уже не здесь.

 

Снова Сесил Битон:

«Она возникла из темноты, чтобы стать секс-символом послевоенного  времени. Искрясь благодаря чудесам цветной плёнки, она скользит, как василиск, уничтожая всё, что оказывается на её пути».

 

Да, сотворённая Красота, компромисс с ужасающей природой, страшна. Но под чешуйками цвета пульсирует  чёрно-белый свет. И пятна краски на русалочьем теле — не «клюквенный сок», а всамделишная кровь жертвоприношения.

Ундина

Ундина

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.