Магический театр Владимира Сафронова

2

июль – сентябрь 2013 года

I

Коллажи Владимира Сафронова в зеркале Традиции

 

17 июля 2013 года в Государственном областном художественном музее «Либеров-центр» открылась выставка театрального художника из Тары Владимира Сафронова. Он закончил художественное отделение Тюменского училища искусств, в 1992 году – Санкт-Петербургскую Академию театрального искусства по специальности «художник-постановщик театра и кино». С 2007 года главный художник Омского государственного Северного театра им. М. А. Ульянова. Работы мастера находятся в коллекциях России, Канады, США, Франции, Великобритании, Италии, Марокко, Японии, Австралии.

В своём творчестве художник оперирует различными художественными стилями, эпохами. Собрание картин В. Сафронова – магический театр, вовлекающий нас в  Игру. Труппа этого удивительного театра – культовые личности, знаменитые образы искусства, поп-звёзды, получившие второй шанс сыграть перед зрителем свою, может быть, самую интересную, неожиданную роль.

Искусство коллажа – способ ремифологизировать не только людей, но и вещи (объекты, артефакты, декоративные элементы). Разнообразные материалы и структуры (кружево, ткани, пуговицы, ложки, монеты; ракушки, перья птиц, осенние листья) на равных участвуют в постановке грандиозного спектакля – ироничного, витального, медиального и театрализованного в высшей степени, охватывающего все стороны быта и бытия. Всё это можно сравнить с искусством рококо – последним большим стилем монархической Европы XVIII века. В. Сафронов, безусловно, вдохновляется рокайльными художниками, доводя до предела идею портрета пращура как «тотема», посредника между зрителем и самым дальним предком, вступающими друг с другом в игровые и наследственные отношения.

Вершина описанной репрезентации в творчестве Сафронова – его уникальные парсуны. Мастер воспроизводит портреты XVIII столетия на деревянной поверхности, неотличимой от материала икон: те же глубокие трещины от времени, такая же выпуклая форма. На самом деле – это старые табуретки, отжившие свой век, возможно, выброшенные и вдруг обретшие новую онтологию. Вообще, каждая работы художника вроде бабушкиного сундука: картина собирает, складывает в себя всякую всячину, а потом репрезентирует «на сцене» целое, в котором каждая мелочь – уже иная по своей природе и своему предназначению.

Коллаж Сафронова – некая метаформа, вбирающая в себя как технику традиционного коллажа, так и родственных ему средств изображения – аппликацию, инкрустацию и ассамбляж (использование разнообразных предметов и их фрагментов, собранных и скомпонованных на одной плоскости). Метаформа позволяет художнику с острым драматизмом — под маской театральной, рокайльной иронии — выразить тему Времени, в чей поток погружены лики и вещи.

В 1910-е годы, накануне Первой мировой войны «несвоевременное, произвольное обращение к коллажности потрясает основы визуальных и сценических искусств, музыки, поэзии и прозы. <…> Каждое авангардистское течение (кубизм, футуризм, дадаизм, конструктивизм, сюрреализм) участвует в выработке неизбежно множественной коллажной эстетики. Многообразные коллажные и монтажные эксперименты, <…> отвергающие любые доктрины и нормативные модели, воплощаются в новаторских произведениях, бросающих вызов правилам классического искусства» (Ж.- М. Лашо).

К середине XX века «коллаж» стал обозначать не  только самодостаточный жанр в искусстве, но и принцип  творчества – в кино, рок-музыке и рок-поэзии. Признанными мастерами в этой области являются режиссёр Сергей Параджанов и Егор Летов – омский поэт и музыкант. Оба увлекались составлением коллажей.

Влияние Параджанова на Владимира Сафронова – интересный и важный вопрос творческой преемственности, диалога форм и содержания. «Мальчик Пинтуриккио», сделанный Параджановым, — старший брат   сафроновского героя, правда, созданный в иные времена, в иных условиях. Судьбы «братьев» абсолютно разнятся, но есть и общее — философия коллажа как краеугольный камень таких вот учительско-ученических парадигм. Л. Абрамян в статье «Символ и ритуал в структуре фильма: заметки о поэтике Параджанова» говорит о помещении в основу коллажа (будь то картина или эпизод фильма) чего-нибудь абсурдного, необычного, благодаря чему «тайное ядро» начинает обрастать деталями и постепенно картина / кадр преображаются. Недаром режиссёр называл свои коллажи «спрессованными фильмами». По аналогии, картины Сафронова можно назвать «спрессованными спектаклями».

Тема детства, памяти о прошлом для обоих художников первостепенна. С помощью коллажей («Бабушкино ореховое варенье») Параджанов писал музейно-архивную историю своего рода в зеркале истории страны и судеб населявших её людей. Например, роза со шляпы матери, которую мы видим на фотографии «Фаэтон 1917 г.», вдруг расцветает на одной из шляп, посвящённых памяти несыгранных ролей звезды немого экрана Нато Вачнадзе. В. Сафронов помещает на передний план многих картин большие семьи кошек, как будто вторично обживая старинный ладный мир, запечатлённый русскими художниками.

Все выставки Параджанова (например, «Сергей Параджанов. Дом, в котором я живу») были, по сути, мастерски составленными коллажами: «сама плотность заполнения стен работами, их физический контакт выявляют их коллажную природу». Замечательно, что выставка картин Владимира Сафронова проходит именно в Доме-музее А. Н. Либерова – идеальное место для того, чтобы зритель мог почувствовать и атмосферу прошлого, и преемственность разных поколений мастеров коллажа, и его уникальную природу.

Среди главных особенностей коллажа, которые век назад связывались прежде всего с деконструкцией его источников, исследователи отмечают историческую («уликовую») значимость коллажа, «заложенную в нём возможность реконструкции исторического фона и разных реалий, прямо или косвенно «выдаваемых» его составляющими» (Е. Бобринская. Коллаж в ХХ веке / Коллаж в России. ХХ век. СПб: Palace Editions, 2005, с. 7–13).

Через 100 лет в работах В. Сафронова происходит реверсия мировой линии искусства: одомашнивание «чужих» картин, их ре-локализация (в пространстве маленького театра, дома-музея или даже русской избы); реставрация с помощью «приклеивания» удерживают «унесённое ветром» здесь, рядом с нами.

Сегодня мастер коллажа – это хранитель родовых вещей. Он воскрешает эпохи, освобождает дух шедевров. В магическом театре В. Сафронова каждый из нас – не только человек играющий, но и человек помнящий.

 

II

Наблюдения над поэтикой четырёх картин:

от первомодели к новому образу.

1.  «Мерилин Монро» (Москва, 2002)

ММ остаётся главной звездой XX века и загадкой для художников нового XXI столетия. Творцы моды, фотографии, кинематографа, литературы продолжают вдохновляться трагической жизнью Мерилин, образами, созданными ею на экране и, конечно, её смертью, тайна которой не раскрыта по сей день. В 2012 году мир многочисленными выставками, публикациями, фильмами отметил 50-летие со дня смерти звезды. Были рассекречены личные архивы актрисы (дневники, рисунки, редкие снимки), благодаря чему мы открыли другую Монро – прекрасную и свободную жительницу послевоенного Нью-Йорка 50-х. Она порывает со студийными боссами и создаёт первую независимую студию; проводит дни в арт-галереях и книжных магазинах.

Сесил Битон, много снимавший ММ, противопоставляет её абсолютную женственность и хрупкую красоту тяготам и уродствам военного времени. Именно Битон сделал знаменитую фотографию, которую Мерилин любила больше других своих портретов, — с гвоздикой. Она легла в основу коллажа Владимира Сафронова.

Канонический лик морщится, как будто трескается. Время не пощадило красоту – мотив, постоянно встречающийся в дневниковых записях актрисы и в стихотворениях великого викторианского поэта Дж. М. Хопкинса, которого она очень ценила и знала наизусть. Но с другой стороны, перед нами –  не просто ещё одна «икона», а рукотворный иконический образ в точном смысле слова.

«Внизу» – кошки и меховая горжетка. Может показаться, что автор иронизирует. Но кошки населяют и другие его работы – они участвуют в чаепитии кустодиевской купчихи, позируют на переднем плане семейного портрета. Будто сторожат старинный лад, одомашнивают пространство и «сцену». У Сафронова есть женщины-кошки, облачённые, по сказочной традиции, в магические шубки помощных животных, превращающие исходный, знакомый с детства персонаж в своеобразный тотем, театральную «игрушку».

«Мерилин Монро» уже – не фотография, не кинокадр, не фэшн-портрет, а репрезентация репрезентации, театр одной звезды, иконически обрамленный. «Наверху» – птичьи перья и нимб из вязаного кружева. Зритель движется по вертикали: от телесного, бытового к преображённому бытию женщины-птицы, женщины-ангела, «московской» барышни в кокошнике и с кошками. Цветка, принесённого в жертву массовой культуре, но отпущенного фантазией художника на свободу.

 2.  «Зима» (2004)

Матрица коллажа – знаменитый портрет Джиневры де Бенчи кисти Леонардо (ок. 1474 – 1476), вдохновлявший А. Тарковского во время съёмок фильма «Зеркало». По признанию самого режиссёра, образ матери, сыгранной М. Тереховой, буквально списан с Джиневры – интеллектуалки, поэтессы XV века.

Шедевр да Винчи — признанный образец флорентийской портретной живописи позднего кватроченто. Флоренция данного периода – угасающее платоническое царство возвышенных идей, «государство» распада и разложения. Ветер истории, неумолимого времени унёс прекрасных Джулиано и Симонетту. Скоро уродливый потомок рода Медичи по прозвищу «Несчастливец» закажет Микеланджело скульптуру себя самого… из снега. Осень Средневековья обернётся символической зимой (война, чума). Возможно, поэтому портрет молодой флорентийки вдохновил Сафронова на создание образа Снежной Донны, вызывающей в памяти стихотворения А. Блока.

На лице Джиневры (куртуазное имя!), будто выточенном из слоновой кости, мерцают голубоватые тени усталости, меланхолии, болезни – отличительная черта флорентийских ликов. Это не сказочная Снегурочка, скорее — Дальняя Дама, куртуазный идеал, переживший все эпохи. Он запорошен снежными кружевными цветами разной фактуры.

Вся «уликовая парадигма» портрета (платье терракотового цвета с тёмно-синей шнуровкой на груди, коричневый шарф, белая лента на затылке; гористый пейзаж, куст можжевельника, пруд) сокрыта, завуалирована. Где многократно описанный искусствоведами контраст гладких волос Джиневры и колючих веток можжевельника, создающих вокруг лица флорентийки своеобразный нимб? Исчезли символы: например, жемчужина, стягивающая у ворота края рубашки. Задрапированы эффект сфумато, смягчающий контуры фигуры, приёмы кьяроскуро, благодаря которым на портрете резко контрастируют области света и тени. Заткана сама гамма картины — чуть холодноватая, с доминированием тёмно-зелёных, коричневатых, голубоватых тонов.

Кружево создаёт совершенно новый портрет. Оно придаёт объём образу, будто погружённому в узоры Времени, как в глубокие воды океана. Джиневра вдруг оценивается зрителем как ископаемое, драгоценность, выловленная из плена веков. При этом модель активно  репрезентирует «вещество существования» (так под зимним покровом ждёт своего часа весенний цветок). Тонкая полоска кружева открывает глаз Донны – узкий, кошачий, как у Нефертити. Через этот канал и происходит медиация: Джиневра – Зритель. Чистая энергия объекта посредством такого контакта выходит за рамки картины – первой (Леонардо) и второй (Сафронов).

Перифразируя Осипа Мандельштама, можно сказать, что перед нами — Джиневра де Бенчи, которой «ещё никогда не было по-настоящему», которая ещё только будет. Прототипический шедевр. В этом смысле название, данное автором, — очень точное. Зима ведь и есть сгусток вызревающей энергии.

Кружево используется художником в большинстве работ — в неожиданном соответствии с трендами, царящими сегодня в сфере дизайна одежды, в моде «от кутюр». Кружева из «бабушкиного сундука» (часто — старинные образцы) – важнейшая деталь, украшающая самые разные вещи: от платьев и блуз до сумочек и бижутерии. Не последнюю роль в возрождении интереса к кружеву сыграли исторические телесериалы и вкус к викторианской эпохе. Йоджи Ямамото, выдающийся японский дизайнер одежды и жемчужных изделий, отошёл от привычного занятия: целые дни он посвящает «плетению» гигантских, но весьма хрупких композиций на полу студии –  рисует кружева солью, выдавливаемой из специального тюбика.

3.  «Гибель Титаника»

Катастрофа разворачивается на старой стиральной доске, рабочая поверхность которой раскрашена автором в синий цвет Атлантического океана, на дне которого больше века покоится чудо цивилизации. Иконография Титаника обширна, но работа Сафронова совершенно оригинальна на этом мировом фоне. Доска фантазией художника превращена в экран, ретранслирующий – для каждого, кто смотрит в него, — одно из ключевых событий XX века. Точнее – «остановленное событие» катастрофы, когда судьба Королевы Океана (в английском языке «корабль» женского рода) ещё не завершена, а только совершается, и предсмертье начинает казаться вечным.

Все доски-марины Сафронова имеют волнообразную поверхность, кроме этой. Прямые линии рождают чувство бездны. Вместо собственно «поверхности», по которой корабль плывёт, зритель видит глубь, в которую он вертикально упадёт. Игрушечный Титаник контрастирует с остро ощутимой бездной – символ тщеты человеческих дел. Айсберг тоже сделан маленьким – «значок» на самом верху, почти «в глубине» доски. Кромка, по-вдоль которой разворачивается гибель, наводит на мысль о великой силе и тайне Мирового Океана. Человеку и окружающей его (близкой, зримой) природе отведено самое крошечное из мест – для творчества, схождения и борьбы. А дальше, глубже – тишина.

***

Все розы, которые в мире цвели,

И все соловьи, и все журавли,

И в чёрном гробу восковая рука,

И все паруса, и все облака,

И все корабли, и все имена,

И эта, забытая Богом, страна!

 

Так чёрные ангелы медленно падали в мрак,

Так чёрною тенью Титаник клонился ко дну.

Так сердце твоё оборвётся когда-нибудь – так

Сквозь раны и ночь, снега и весну.

Георгий Иванов     

4.  «Портрет Пинтуриккио» (Санкт-Петербург, 2004)

Портрет мальчика (ок. 1454-1513), который приписывают кисти Пинтуриккио, выделяется среди живописи итальянского Кватроченто архетипической чистотой своего облика. Это  — вечный,  алхимический  мальчик, пленник годов учения, прототип романтического героя-претендента, ищущего голубой цветок. Кто бы ни являлся героем Пинтуриккио, он предстаёт перед нами на фоне родного художнику умбрийского пейзажа с его пологими горами и очень тонкими деревьями. Оптика Кватроченто приближает модель к зрителю крупным планом – такое предстояние суть условность, но в данном случае мастерство живописца преодолевает границы приёма: мы видим живого и трогательного героя, любуемся тщательно выписанными деталями. Колористическое чутьё Пинтуриккио подсказывает ему не расцвечивать узором красную курточку мальчика, благодаря чему она смотрится своеобразным пьедесталом для верхней части портрета, для лица. Его выделению способствует и сочетание цветов (голубой) шапки и полоски на стоячем воротнике. Главное в портрете – пристальный взгляд выпуклых взгляд цвета крыжовника, нежный абрис лица. Вот она – «абсолютная внутренняя жизнь», о которой так много писали немецкие романтики XIX столетия. Её энергия столь неиссякаема, что и спустя века коллаж В. Сафронова, созданный на основе этой картины, «потребовал» отдельного места. Выставленный на высоком деревянном пюпитре вечный мальчик приковывает к себе изумлённые взоры зрителей. На сей раз перед нами – инкрустация: исходная модель обильно декорирована ракушками, камнями. Именно этот арт-объект увенчивает ключевую для автора тему Времени, выступая из-за «кулис» персонального театрика как Звезда Морей, морская жемчужина.

Может быть, сменяющиеся века однажды поглотят живописный лик мальчика, превратив его в органический объект сродни кристаллам или подводным растениям. Из левого угла картины продолжают «расти» природные элементы, заряжая энергией роста «неживые» пуговицы разных цветов и мастей.

А может, мастер силой любви к старинным шедеврам сумел вырвать отданный потоку времени драгоценный образ, переживающий метаморфозу. Ученик-претендент прошёл обряд инициации, добыл Грааль и стал магом и философом, алхимическим принцем, увенчанным короной. Янтарный камушек на щеке мальчика – слеза, уместная на этом древнем юном лице.

Смыслы замечательного коллажа вызывают в памяти ещё одно перевоплощение мальчика Пинтуриккио через времена и эпохи – в легендарном мультфильме-аллегории Андрея Хржановского 1968 года «Стеклянная гармоника». Сюжет фильма строится как раз на метаморфозах образов мировой живописи. Музыкант приходит в город, населённый уродливыми персонажами средневекового искусства (Босх, Брейгель, Арчимбольдо). Игра на стеклянной гармонике делает жителей, чья единственная страсть – деньги, гуманными, возвышенными существами. Среди ликов самый прекрасный принадлежит нашему мальчику, держащему в руке красную гвоздику – растительный символ гвоздей распятия. По сюжету, люди убивают музыканта, снова становятся чудищами и живут алчно – до тех пор, пока в городе не появится новый мастер гармонии. В слезе коллажного мальчика прочитывается похожая история. Трудно быть богом.3

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.