«Престарелая Титания под сенью леса»*

Джуди Денч в роли Титании

Джуди Денч в роли Титании

Ариэль лежит на ветке цветущего боярышника в прозрачном,

зацветающем одеянии, которое словно вырастает из его / её тела.

У этого существа прекрасное лицо и безумные глаза. <…>

Оно потусторонне.

А. С. Байетт о рисунках Д. А. Фицджеральда

В статье «Дикие», посвящённой выставке «Времена волшебства» в Дулвичской картинной галерее, А. С. Байетт отмечает:

«Великий и безумный Ричард Дадд запечатлел «Сон в летнюю ночь в картине «Противоречие: Оберон и Титания». Джозеф Ноэль Патон изобразил (как и многие другие) размолвку Оберона и Титании».

Елизавета Австрийская писала стихи – своего рода дневник отчаяния и презрения к мужу / мужчинам, в котором называла себя Титанией, королевой эльфов. Она переписала финал шекспировской пьесы, оставив ослиную голову Оберону и отказав ему в примирении.

Ian Richardson as Oberon and Judi Dench as Titania during the filming of Shakespeare's play 'A Midsummer Night's Dream', 1968. The film was directed by Peter Hall

Ian Richardson as Oberon and Judi Dench as Titania
during the filming of Shakespeare’s play
‘A Midsummer Night’s Dream’, 1968.
The film was directed by Peter Hall

Сисси росла дикой: лазанье по деревьям, прыть мальчика-Меркурия, эльфийское тело, будто состоящее из «сгустившегося воздуха» (Байетт). Она испытывала то полу-отвращение к долгу, материнству и «взрослению», которое является отличительной чертой всех «фей».

Позже это проявлялось в неуклонном, фанатичном бегстве на пароходах и поездах: от супруга-короля, австрийских «тёток», монарших обязанностей, возраста. Елизавета была кокаинеткой, странницей и «цыганкой» (её венгерские вкусы шли вразрез с внешней политикой); сестрой Людвига Баварского и, стало быть, безумицей по крови.

Сегодня ни у кого не осталось сомнений: муж заразил фею, самую красивую женщину Европы, тяжелейшей формой сифилиса, унаследованного их сыном Родольфом. После его самоубийства Сисси — до самой смерти —  облачилась в чёрное.

Я перебираю мифы о Сисси и не нахожу покоя. Кто же она? Книгочей, фантазёрка, воображательница, которую нетрудно представить в компании остроухих, полунагих, чумазых персонажей «Сна в летнюю ночь»? Или несчастная мать, потерявшая детей?

Пьетро Бьянки в исследовании «Театр без зрителей. Заметки о материализме кинообразов» пишет о символическом образе, который «выступает как вуаль». Вуаль, прячущая что-то, вследствие чего образ предстаёт перед нами как «не-Целая сущность, которая в своей полупрозрачности указывает на что-то позади себя».

Последние годы жизни Елизаветы Австрийской, запечатлённые фотографами, – тревожащий зрителя процесс такого презентирования / вуалирования. Сисси — Женщина в Чёрном, под чёрными зонтиками и вуалями.

 

Женщина в чёрном

Женщина в чёрном

Женщина в белом

Женщина в белом

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

По мнению Бьянки,

«вуаль – достаточно странная вещь, поскольку она обладает одновременно и определённой субстанциональностью, но также и некоторой несамодостаточностью (за ней что-то есть). Как будто бы она способна на поверхности указывать на что-то, что не присутствует полностью, но остаётся сокрытым позади себя. <…> здесь мы имеем дело с образом, сопротивляющимся редукции к замкнутому в себе Одному. <…> Такого рода образ всегда представляет собой угрозу, <…> сам представляет собой разновидность тревоги».

Символическая Сисси в трауре – вроде матери из рассказа британки Джейн Гардем «Мёртвые дети». Героиня знает, что все дети умерли, и это знание превращает её в архетип, престарелую Титанию.

Я много размышляла о Елизавете в апреле, но поводом написать этот текст стала книжка, купленная 7 августа 2013 года, — детектив Клода Изнера «Происшествие на кладбище Пер-Лашез». Я открыла её наугад дважды: первый раз – на знаменитой фразе Елизаветы «Все мы – призраки», вынесенной в эпиграф. Второй раз – на куплете из популярной песенки, которую напевают Роза и Доусон в «Титанике»:

Моё сердце сходит с рельсов,

Как Версальский поезд.

Жозефина! Жозефина!

Жми на стоп своей машины…

Сисси-призрак на вершине

Сисси-призрак на вершине

Феи активизируются, когда наступает конец времён. Титания в своей речи повествует о недавних стихийных бедствиях и наводнении, которые намекали на зловредные 1593 и 1594 годы.

Роман А. С. Байетт «Детская книга» — о семьях, феях, лесе и Первой мировой войне. Он насквозь аллюзорен, и главный интертекст — «Сон в летнюю ночь». Сказочница Олив чувствует себя дряхлой, и мир такой же, как она, — старый и обречённый:

«Её тянуло просто сесть у окна и смотреть наружу, на газон, словно шелушащийся мокрыми опавшими листьями. <…> На деревьях остался лишь один-другой багряный лист, подумала она и хоть как-то утешилась шекспировским ритмом, но зато почла себя старухой».

В «Ускоряющемся лабиринте» Адама Фоулдза шекспировские образы – ключ к замыслам Альфреда Теннисона. Поэт однажды поселяется в  домике, окружённом лесом, – тем самым, в котором впервые поставили «Сон в летнюю ночь», и где «Пэк являлся в ветвях». Теннисон трагически переживает оскудение того леса. Теперь здесь «листья гниют, и рассудок приходит в упадок». Королева теряет молодого супруга, а он – своего друга Артура.

«Вот, Англия, твой старый добрый лес, где мчались рыцари, где королева Елизавета тешилась охотой, где сам Шекспир скакал, чтобы поставить свой «Сон» в поместье у аристократа. И вот теперь здесь сумерки, распад, и солнца луч высвечивает рассеянные там и тут останки».

В «Человеческом крокете» Кейт Аткинсон точно та же «сцена» — древний шекспировский лес, настигнутый теннисоновской Осенью. Дети / девочки вырастают, репетируя «Сон…», на постановку которого уходит не одна жизнь и не одна смерть. Алхимический спектакль в финале – форма освобождения дщерей от «ослов» — отцов / мужей / мужчин. Это роман о диких эльфийских девочках (остроухих, остроумных, острословных), унаследовавших от мелюзин-прабабок древние сказки и знания.

««Сон в летнюю ночь» я смотрю из открытого окна спальни. <…> Возвращённую к жизни Одри уговорили сыграть Титанию, и она, чьи прекрасные волосы ныне свободны от резинок и мистера Бакстера, — вылитая царица  эльфов. <…> Слышно только, как в потемневшем воздухе бьются опаловые крылышки эльфов, как метут у нас в доме крошечные эльфийские метёлки».

«Вылитая царица эльфов»

«Вылитая царица эльфов»

Волшебные существа – вечные спутники праздничных человечьих игр накануне конца.

«И наконец возвращаются волки. <…> Певчий дрозд где-то в кронах трижды выпевает свою музыкальную тему. <…> Сгущается ночь. Всё ближе холод. <…> Мне известен финал».

Статья Байетт про фей — такая же тёмная-претёмная, как и большинство её произведений. Исследователи ищут корни обращения писательницы к чёрному в трагическом событии из жизни – утрате в 1972 году одиннадцатилетнего сына Чарльза. В одном из интервью Байетт призналась, что «от природы обладает угрюмым характером, который, безусловно, стал ещё более угрюмым в связи со смертью её сына».

Чёрная Елизавета для меня – символический образ осени / заката Европы. Скоро-скоро королевства падут, сыновья, обманутые отцами, лягут в мертвецкие поля.

*«Престарелая Титания под сенью леса», — улыбнулась она» — Джейн Гардем. Мёртвые дети.

 

 12 августа 2013 года

 

 

 

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.