Унижение (фильм «Трудно быть богом» как опыт памяти и память опыта)

Рядом с каким-нибудь несчастным зэком я – победитель; трудные времена я прошёл легко. Дожил до 72 лет, приспособился к этому строю и государству, даже страну эту люблю. Наград у меня полно, значков всяких много, государственные премии…

С другой стороны, я себя ощущаю человеком несостоявшимся и, в общем, не получившимся. Несчастным. Почему, я понять не могу… Я растерян и одинок. Многие умерли, некому позвонить, и никому ничего в этой стране не надо. Жизнь прошла крайне глупо. Унизительно глупо.

 А. Герман

Вынесенные в эпиграф слова – ответ на первый вопрос книги интервью, данных Алексеем Германом Антону Долину на протяжении 2010-го – «Я счастливый человек или нет», – который Долин, чтобы завязать разговор, позволил Герману задать себе самому. И то, что первое, о чем задумывается человек, когда его просят дать тему для разговора – был ли он счастлив, – исчерпывающе говорит о нем и его жизни.

Наверное, успей фильм «Трудно быть богом» выйти в прокат при жизни режиссёра, его бы назвали скорее обманувшим многолетнее ожидание, нежели оправдавшим его. И сейчас сквозь сутолоку высоких и многомудрых измышлений проскальзывает непонимание простого среднестатистического посетителя современного российского кинотеатра, так и не понявшего, зачем ему показали все это. Но прежде молодежи – вовсе не понимавшей, на что / кого они идут (благо, что возрастные ограничения проката позволяли войти в кинозал тем, кому в момент выхода предыдущего фильма было всего два года – они-то точно не понимали, что поп-корн плохо будет сочетаться с Германом), и в лучшем случае ждавших экранизации Стругацких, а в худшем – модное и сложное кино не для всех, – обманутой скорее должна была себя чувствовать другая часть аудитории – как раз та, которая знала и ждала: откровения, ответа, завещания в конце концов, ведь и десять лет назад все прекрасно понимали, что этот фильм будет последним, а некоторые – и то, что Герман хочет уйти вместе с ним.

Благо, материал давал ожиданиям простор: первый фильм по фантастическому сюжету, с по-хорошему динамичным сценарием в основе («Что сказал табачник с Табачной улицы» был опубликован в одноименном сеансовском сборнике в 2006-м), не связанный с российской историей двадцатого столетия и, самое главное, личной биографией самого режиссера. Но в конечном итоге именно этот фильм оказался самым личным и самым личностным, полностью подчинившим создаваемое им мироздание выражению себя, не итоговый даже – итожащий.

В целом, фильм схож с предыдущими работами, в первую очередь, конечно же, с «Хрусталёвым». Но нюансы, как всегда, будут крыться в деталях. Так, во всех предыдущих фильмах традиционное противопоставление снега и грязи разрешалось в пользу первого, который, казалось, был всегда и воспринимался как естественное состояние мира, тогда как грязь – та хтоническая масса, из которой бог лепил человека, – разорванная в нём лоскутами словно должна была доказать свое право на существование. Болото, среди которого скрываются партизаны в «Проверке на дорогах», развороченная снарядами земля в «Двадцати днях», извечное дерьмо бараков городских выселок, в которое валится проткнутый ножом персонаж Миронова в «Лапшине». В идеальном, скованном льдом «Хрусталёве» этот хтон и вовсе проявляется лишь в самом финале, в мизерной доле, но уже в неприкрытой форме лимус прорывается испражнениями на бельё обдриставшегося перед смертью тирана, разом руша всё совершенство.

В «Трудно быть богом» вплоть до самого финала всё пространство и всё время отдано не грязи даже, а именно – дерьму. Оно неизбывно и извечно, оно есть начало всего и суть всего, в этом дерьме рождаются, в этом дерьме примиряют с действительностью возомнивших себя чем-то большим, и если даже их не топят в выгребных ямах, а возносят над землёй виселицами, то и тогда – зальют дерьмом с головы до пят. Прах к праху? Можно и так сказать, ведь даже фамильное кресло, знак наследования, продолжения рода –  не, трон, а стульчак.

1

Всё это месиво дополняется мешаниной картинки – броуновским мельтешением людей и предметов в кадре, его абсолютной непробиваемостью и насыщенностью – и звука, в котором слова и фразы слиплись так, что, кажется, различимы лишь отдельные фрагменты, слоги даже. То, что предстает перед зрителем в конечном итоге, не оставляет ему самой возможности выбора – либо, содрогнувшись, отвергнуть почти сразу, либо, завороженному, быть поглощенным. Вот она – бездна, и кто вспомнит, зачем стал в неё смотреться и способен ли разглядеть в ней что-либо, кроме чудовищ?

 

 

2

 

То новое, что даёт Герман в «Трудно быть богом» – это герой. Речь даже не об исключительности, а о том, что он есть. В «Проверке на дорогах» как минимум двое персонажей, которые могут претендовать на статус главного героя, и кого из них и нескольких других считать таковым – зритель большую часть фильма не будет известно. Также в «Двадцати днях» – первую треть фильма не понять, что главная роль действительно у Никулина, да и после он сам больше молчит, а если и говорит, то как-то нехотя, неловко, уступая пространство другим. Даже Лапшин, вынесенный в заглавие фильма, теряется среди прочих.

Совсем другой – Румата. Принципиально не то, что он почти всё время в кадре и через него открывается окружающий мир. В конце концов, таковым был и генерал Кленский, но безвестность Цурило к выходу «Хрусталёва» позволяла затереть его в месиве действа. Румата же – единственно опознаваем среди окружения, он выпирает из него, кажется, даже своим носом (без каких-либо намёков – о выдающемся во всех отношениях носе Ярмольника читайте у того же Германа). И неслучайно, что Ярмольник же честнее прочих, не обращая внимания на всевозможные инсинуации, обступившие фильм, сказал о своём герое, что играет самого Германа. (Здесь в очередной и не в последний раз можно вспомнить «Хрусталёва», эту фантазию Германа по мотивам собственного детства о том, каким бы оно могло быть, судьбу главного героя которого, списанного режиссёром с отца, повторяет в финале Румата.)

3

 

И ключевая трагедия этого героя в этом мире не то, что он не может и не имеет права что-либо сделать в этом мире, но то, что ему нечего этому миру дать – не потому, что тот не в состоянии ничего от него взять, а потому, что у него самого ничего нужного нет. Собственно, от всей прогрессорской патетики Стругацких Румата Германа перенял лишь желание отмыть хотя бы тех, кто составляет его непосредственное окружение – и не понять, кроется ли за этим что-то сверх элементарной брезгливости. Даже Будаха он ищет словно сам не понимая зачем, на автомате.

Румата, конечно, не тот бог, о котором говорится в названии фильма, да и не бог вообще. (Чей голос то и дело беспокоит его, когда он вдруг оглядывается – не в поисках же тебя, уважаемый зритель?) Если бог и является, то в момент пресловутой резни – от того и оставшейся непознанной нами в момент оглушения, ослепления, извечно сопровождавших явление божества. А после – то же, что было и прежде – дополненное кусками человечей плоти месиво пейзажа. И наш герой, словно и непричастный к окружающему.

4Столь долгожданный для глаза снег ляжет лишь в самом конце, после того как всё будет кончено. И можно ждать, что зима будет столь же вечной, как предшествующая ей осень, которая в «Трудно быть богом» всегда «опять», в отличие от прежних фильмов, где явленная через лимус жизнь борется с зимой, и в том же «Хрусталёве» именно явление лимуса означает окончание зимы, хотя герою уже и не найти себя в освободившемся пространстве.

Румата же – сам уходит. В зиму, в снег, в абсолютное белое.

5Безрадостный финал безрадостного бытия: сам не понявший, зачем ты пришел в этот мир, ничего ему не давший, сломленный сам, пусть даже собравшиеся вокруг и почитают тебя за бога.

Шедшие на фильм в поисках возвышенного не могли не обмануться, но кто сказал, что им, молодым да ранним, будет что найти у старика, чьё детство и молодость – со всеми вытекающими в формировании личности – пришлись на времена, им неведомые и непонятные. Скорее уж говорить об униженном. Так «Хрусталёв» был не просто фантазией о детстве, но задней мыслью постигнутое то, каким бы оно могло быть – со сломленным и подлинно униженным (если рассматривать, вспоминая восхитившую кинокритиков сцену в автозаке, это слово как эвфемизм опущенности) отцом и собой – маленьким мальчиком, сдавшим его чекистам. И «Трудно быть богом», как уже говорилось выше, становится результирующим подлинный итог жизни – такой, какой она вышла. Так что, быть может, не так уж и плохо то, что современному зрителю «Трудно быть богом» оказался не понятен и не нужен.

А единственный, кто мог всё объяснить – тот самый табачник. Он появляется в фильме как пресловутый Хрусталёв – лишь словом в устах другого героя. Но безвестный Хрусталёв существовал реально, остался в хрониках и, упомянутый лишь однажды, обозначил начало иного мира. А табачник – сколько бы его не поминали –  ни сам он не появился, ни в мире вокруг не изменилось ничего.6

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.