Трудно быть кинозрителем (о фильме А. Германа «Трудно быть богом»)

1

 

Кречмар Набокова, сам Набоков; Борис Поплавский, Блез Сандрар, Луи Деллюк, Гийом Аполлинер – все они, и великое множество других первых на свете кинозрителей да синефилов, вслед за персонажем комедии А. Суриковой «Человек с бульвара Капуцинов» могли бы произнести знаменитую фразу: «И ничуточки не страшно», хотя — ужас как страшно: волосы дыбом, мерещенье призраков, узнавание на экране мертвецов или самих себя, явленных в родовых, тотемных чертах; серый «дождь», проливающийся на сетчатку, и фликеры-ножи  во тьме европейской ночи.

 

Жан Эпштейн писал о беспокойстве, прямо-таки «тряске» — от крупных планов.

 

Блез Сандрар — о том, что кинозритель «вырван, изнасилован, причащён». Его мозг потрясён, а внимание «приковано к РУКЕ, КЛОЧКУ ТКАНИ, непрестанно кровоточащему, или к фуражке». («Может быть, дело в свете, каких-нибудь испарениях?»)

 

Эли Фор испытал «чувство потрясения, когда в одно мгновение ощутил, сколь великолепно выглядит чёрная одежда на серой стене таверны».

 

Луи Деллюк, как известно, ненавидел синематограф, пока Эв Франс не затащила его на «глупый» фильм. Посреди сеанса Луи вдруг испытал шок – «он стонал, а от некоторых деталей вскрикивал».

 

В ряде статей, посвящённых природе и магии нового искусства, Деллюк утверждал: в кино есть лишь «ситуации без головы и хвоста, без начала, середины и конца»; а «литература – нечистое, не надо текстов».

 

Вот о чём я думала всё время, прошедшее с вечера просмотра последнего фильма А. Германа «Трудно быть богом». Его фильм настолько последний, что на самом краю жизни и смерти режиссёра вдруг превращается в первый киносеанс, а я – в первого кинозрителя: сопротивляющегося, беспокойного, дикого (мне хотелось попеременно спать – уйти – остаться – развернуться в зал и начать говорить). Я смотрела по сторонам, шепталась с соседкой, подрёмывала, мучилась. Меня постоянно выбрасывало из фильма, а к его середине я вообще утратила ориентацию в сюжете. В «тексте», чёрт его возьми.

 

Моё «внимание» реагировало лишь на отдельные ВЕЩИ — до «тряски»: недоеденная обильная еда в замке Руматы («дворянский стол» из советских экранизаций классики, только гниющий, мушиный).

 

Белые розы, которые не выросли (миазм не родит), а откуда-то (сверху?) упали, как упадёт в финале снег — не божья благодать, а сугубо «киношная» / «катарская» idea fix Германа. Розы Арканара вроде роз из стихов Георгия Иванова: они носятся сами по себе – в космосе, утратившем центр; летают туда-сюда, сверху вниз, снизу вверх. Ничьи: никем не сотворённые, никому не поднесённые – фантомы Сада, которого больше не будет. А может, и не было?

 

Ещё — чёрная роза (в цвете, в реальности — красная) в руках кранаховской Дамы с «готическим» S-образным силуэтом.

 

Где-то читала: наклон вперёд якобы уподобляет человеческую фигуру обезьяньей, а S-образный силуэт (с отклонением назад) является антиподом животного начала, «носительница» этого силуэта словно смотрит в небо.

 

В фильме женщина, несущая чёрную фликерскую розу, ступает по грязи, под серым вечным дождём.

 

Оказывается, я никогда раньше, до Германа, не ВИДЕЛА настоящую лапу живого средневекового геральдического дракона, хотя видела его изображения тысячу раз. Румата надевает когтистые перчатки: чудище, спящее в рыцаре, проснулось и вот – Румата ползёт вдоль мостков на болотах (так я помню). Руки-лапы оборотня переступают очень медленно, крупным планом.

 

Я даже слышу звяканье железных чешуй (вещество века и человека), провижу кровоточащие края «ножей». Память настигают драконы Пизанелло и Рильке. Румата — Марсель Парижский и Дракон в одном теле, первый и последний Меровинг. Средневековье поворачивает вспять. Мелюзина больше не распашет новь, и чудесное потомство не выйдет из её драконьего чрева. Одно доисторическое болото.

2

 

Что может сделать кино, кинорежиссёр? Всё и ничего. Герман нашёл ответ:

 

«Игра с белоснежным платком на болоте».

 

Это не имеет никакого отношения ни к Стругацким, ни к советскому кинематографу, ни к сценарию, а только – к магии кино. РУКА и КЛОЧОК ТКАНИ – точно по Сандрару. Белое, чистое – против «нечистого». Против (напомню) текста. К середине фильма я поняла, что меня в нём раздражает – до «тряски». Эзоповы диалоги. Уж извините — терпеть не могу «кин-дза-дзовый» язык советского кино. Если бы Герман дожил до «озвучки», он бы, предполагаю, отказался от него (бремени / тормоза / комплексов) в пользу лишь ЗВУКОВ. В пользу «первоначального гула-шума» (В. Подорога) – Urgerausch, по Рильке. 

Я грежу о НЕМОМ КИНО Германа. Я вообще считаю, что «Трудно быть богом» снято великим режиссёром ни для кого, а исключительно для себя: пока снимаю – живу, пока живу – снимаю. «Трудно быть богом» — одно мерцающее дление отсроченной смерти, «протеза» ленинградца Германа, интеллигента, счастья не ведающего, жалующегося, как Иов.

 

Что до нас — трёхчасовое созерцание сочащегося в пространство, с заразным стоком в зрительный зал, миазма истощает зрителя, который смотрит в экран, а в нём (за ним, вокруг него, и дальше, ещё дальше) — никакого Града и Мира, одно чухонское болото. Сбыча кошмара из Достоевского.

 

Культура – всего лишь веяние духа, игра с белоснежным платком на болоте. Приметили прорезывающиеся световыми пятнами древние лики на зачумлённой, крошащейся стене? Это усталые веятели, рыцари роз.

Много лет храню черно-белую картинку – портрет сына Ярослава Мудрого. Фреска сохранилась частично – среди многочисленных изображений на стенах Софийского собора. Лицо поражает одухотворённостью, утончённостью черт. Обладал ли исторический мальчик столь небесной красотой, или это чей-то сон? Сонм проекций, ни разу не воплотившихся?

3

 

Проращивать розы в пустоте и миазме, угадывать в веке железном век золотой – гибельная затея. Рыцарь Герман выполнил своё предназначение. Вот так — по Блоку. Знаете, мне очень хотелось, чтобы Румата прочёл «Гамлета» на его языке, а не на «Живаго-вом». Но это уже моё личное.

 

2 апреля 2014 года

1 comment for “Трудно быть кинозрителем (о фильме А. Германа «Трудно быть богом»)

  1. Алина
    29.05.2014 at 18:24

    А меня во время просмотра удивило обилие всяких наслоений, как будто перед экраном понавесили кучу всего — тряпки, пыль, цепи, сверху еще припорошили мусором и снегом… Постоянно хотелось отмахнуться или протереть экран тряпочкой.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.