Грачи прилетели: новый роман Дианы Сеттерфилд и фликер

Грачи созданы из мысли и памяти. Они знают всё и ничего не забывают

Диана Сеттерфилд

Вороны запоминают лица людей, которые причинили им неприятности в прошлом и обращают на них внимание других членов своей группы. В результате птицы, не имевшие контакта с этими людьми, начинают их атаковать вроде бы ни с того ни с сего. Вороны, как и дельфины, образуют сложные сообщества и, возможно, является единственным видом, использующим жесты.

«Наука в фокусе», апрель 2014

По весне в местных новостях сообщили, что грачи до Омска не долетели, потому что в нашем городе больше нет подходящих деревьев. Всю жизнь занимаясь «бёрдвотчингом» («наблюдением за птицами»; англ. birdwatching), я очень расстроилась. Это как если бы моя любимая картина А. Саврасова превратилась в пустое место — без грачиного дерева и чёрных птиц на нём.

В истории моего общения с врановыми есть одна трагическая страница, о которой я не вспоминала много лет — до того самого дня, когда открыла роман Д. Сеттерфилд «Беллмен и Блэк». В 11 лет я нашла в сугробе раненую ворону и принесла её домой. Папа лечил птицу, но она умерла. С тех пор я зачарована воронами / галками / грачами: подолгу смотрю на них, вслушиваюсь в их переговоры, слежу за перемещениями.

Никогда эти птицы (до сегодняшнего дня) не становились объектом моих фликерских изысканий, в отличие от сов. Никто, кроме моих близких, не знает, что на самом деле я — «воронья королева»: защищаю, кормлю птиц, которых большинство ненавидит, гонит и боится, видя в них предвестников несчастья, некрофагов и обитателей кладбищ. Однако, Д. Сеттерфилд в эпиграфе к роману недаром цитирует книгу Марка Коккера «Воронья страна» (2007): «Вам стоит понаблюдать за грачами. <…> Но не заблуждайтесь, думая, что знаете этих птиц. <…> Они вовсе не те, чем кажутся«.*

7 6

Мальчиком Уилл Беллмен убивает из рогатки грачонка, запустив тем самым машину богов. Сразу после убийства под грачиным деревом Уилл впервые видит проекцию — своего птичьего двойника. Это мальчик, одетый во всё чёрное, соткавшийся из всеобъемлющего «контраста света и тени». На этом спецэффекте держится всё повествование Сеттерфилд, радикально, по-фликерски, оперирующей наше профанное зрение.

В этом смысле перед нами — удивительная книга, странная книга, пугающая книга с некнижными механизмами воздействия на читателя, понуждаемого быть зрителем древнего «кино», рядящегося в траурные одеяния викторианской «хост-стори»; быть зримым, что гораздо страшнее. Это самый настоящий ФЛИПБУК. И вот ты просмотрен до дыр, просверлен насквозь зраком чёрной «хичкоковской» птицы, чьё

«оперение — одна из самых неординарных красивых вещей, сотворённых природой. <…> Перья грача могут МЕРЦАТЬ, переливаясь чуть ли не павлиньей радугой красок. <…> Атласная чернота головы и спины сменяется на груди и ногах более мягким и глубоким бархатно-чёрным цветом. Грач не просто чёрен — он чернее самой черноты, в нём присутствует невероятный переизбыток чёрного, не наблюдаемой ни в одной другой живой твари. Он — САМА СУТЬ ЧЕРНОТЫ. <…> Его чёрные перья способны создавать поразительный ОПТИЧЕСКИЙ ЭФФЕКТ. <…> Он ловит свет, расщепляет его, кое-что впитывает, а остальное излучает, демонстрируя фантастические возможности ОПТИКИ, показывая вам истинный свет. <…> Ярким летним днём грач, в полёте разворачиваясь против солнца, внезапно меняет свой цвет с чёрного на ангельски-белый» – Пер. В. Дорогокупли.

Мощное «светораздвоение» Грача=Ворона Сеттерфилд призвало из глубин памяти стаю книжных и киношных чёрно-чёрных и чёрно-белых птиц, в разное время растревоживших моё воображение. Замерцали-замелькали: подменыш Король-Ворон из романа С. Кларк «Джонатан Стрендж и мистер Норрелл», «чёрные птицы ужаса» из рассказа Г. Майринка «Человек на бутылке»; сорока из «Грааля» В. фон Эшенбаха — манихейский символ раздвоения, состояния «двойственности». Готический ворон В. Жуковского, который «каркает: Печаль!» («Светлана»); вороны К. Д. Фридриха. Из киноптиц предпочитаю «нуарских»: стайку из «Фауста» Мурнау, мальтийского сокола и Ворона из одноимённой картины с Аланом Лэддом в главной роли. Люблю Ворона Б. Ли и ворону из «Сказки сказок» Ю. Норштейна.

Сколько не припоминай и не перечисляй, матричной историей является, конечно, «Ворон» Эдгара По**. В «Философии сочинения» он рассказывает, как дошёл до представления о Вороне — «мрачной, несуразной, ужасной, безобразной и зловещей» птице, которую читатель «начинает рассматривать как символ горестного нескончаемого ВОСПОМИНАНИЯ». В нём всё дело. В механизме Памяти — «кинематографе» до кинематографа.

3 9

В стихотворении, как и в романе «Беллмен и Блэк», образ Ворона накрепко связан с образом Тени (A Shadow). Кроме тени, отбрасываемой птицей, есть тень от лампы. Третья — совокупная, сгущённая, фликерская — Тень лежит на полу, колеблясь, мерцая. «Душа героя, опускающаяся вниз, входит в область тени, отбрасываемой Вороном на пол, то есть в область проекции «горестного и нескончаемого воспоминания» («Каждый отдельный угасающий уголёк оставлял свою тень-призрак на полу»).

Тому, кто хорошо знает текст По («в основу цветового решения стихотворения положен контраст белого и чёрного» — В. И. Чередниченко), роман может показаться пересказом, викторианской копией «Ворона». Это не так. Оба произведения восходят к страшно Древнему Знанию, чьими отражениями равно являются.

Не цитируя ни одного литератора, Сеттерфилд мастерски сцепляет орнитологию и геологию с мифологией. Её ассоциативный «трактат», «исследование», прибегающее к колдовству, не нуждается в чужих художественных вымыслах, безоговорочно подводя читателя к той Правде, которую ведали лишь предки; выталкивая нас «за пределы книжной обложки». О какой Правде предков идёт речь? Сеттерфилд указывает на пару Грачей = Воронов, которые жили на ветвях мирового ясеня и были советниками Одина. Одного ворона звали ХУГИНН (МЫСЛЬ), другого — МУНИНН (ПАМЯТЬ).

Они

«могли свободно перелетать из одного мира в другой, собирая знания для Одина. Другим тварям не дано перемещаться между мирами, но Мысль и Память летали, куда им вздумается, и возвращались с громким хохотом. <…>Мысль и Память имели большое потомство, которое унаследовало уникальные способности и сохранило немалую часть знаний двух воронов. <…> Грачи, издавна вившие гнёзда на дубе близ старого коттеджа Уильяма Беллмена, как раз являлись потомками Мысли и Памяти».

 

Хохочущие птицы-всезнайки скребут совесть подобно «чухонским старухам» И. Анненского. Над чем они смеются? Над нашим забвением, над нашими мучительными потугами сочинять великие истории, вместо того, чтобы помнить о «чернильной тьме», из которой мы все вышли; помнить о том, что когда твоя собственная история закончится, «её подберёт и сохранит какой-нибудь грач».

Врановые жестоко мстят Уиллу не столько даже за убийство Одинова грачонка, сколько за заволоченную в поколениях память, за искривившуюся оптику, за вырождение ритуального смеха, когда служение мертвецам рода сводится к ассортименту викторианского Пассажа, к паноптикуму скорби. Роман Сеттерфилд, по-моему, — вызов вековой традиции «In Memoriam», вызов поэту-лауреату А. Теннисону как автору самой блёклой, с отравленной кровью, «ну самой» серьёзной, самой извращённой поэмы на свете. Кар-кар-кар!

Уилл Беллмен, человек в чёрном, потерявший почти всю семью, строит Магазин траурных вещей в пять этажей, — пронизанный насквозь светом, как первые кинодворцы. («Посреди крыши — восьмиугольный фонарь»). А под фундаментом погребена «древняя чёрная птица». Всё это время фликерская машина, производящая Три Тени По, работает на полную тесловскую катушку, раскручивая воспоминания до дна, до дня много лет назад, когда был убит потомок Мысли и Памяти, превратившийся по смерти в проекционного птичьего двойника Уилла. За миг до конца вспыхнет «экран» и покажет Уиллу подлинное — ОПЕРЕНИЕ Грача = Ворона.

«В старину люди укладывали своих мертвецов на плоские камни, чтобы их кости дочиста обглодали грачи и вороны <…>, задолго до церковных шпилей и молитвенников. <…> Были времена, когда грачи ели ваших предков, и были времена, когда ваши предки ели ПИРОГИ С ГРАЧАМИ. Человек питался грачом; грач питался человеком. Они обменивались плотью, и в результате этого взаимного предания протеин из человеческого мяса превращался в иссиня-чёрные грачиные перья, а протеин из мяса грачей становился человеческой кожей».

В прошлом августе я написала во «Фликер» статью о чёрных дроздах — проводниках Синхронии. Этот образ год преследовал меня, и лишь роман Дианы Сеттерфилд поставил всё на свои места. Дрозд, оказывается, был лишь предвестником моего нескончаемого Воспоминания о Граче = Вороне, которого я теперь могу помыслить в совокупности его магических свойств, помыслить им фликерские совпадения.

Однажды Уилл припоминает песенку, «которую с давних пор напевают английские матери своим малышам»: «Чёрных птиц две дюжины / В тесто запекли — / Хорошо поужинать / Любят короли. // В пироге весенние / Птицы запоют — / Только до веселья ли / Будет королю?» Этот изогнутый вариант «Песенки за шесть пенсов», лежащей в основе романа Агаты Кристи «Тайна чёрных дроздов», чрезвычайно поразил меня, настиг и даже испугал, ведь в своей статье («Что сказал дрозд») я полностью процитировала стишок как посвящённый именно 25 дроздам, запечённым королевским кондитером в торт! И вдруг Сеттерфилд, пишущая грачиным пером, открывает мне глаза (исправляет оптику): в этой древней колыбельной поётся о малышах-грачатах — МОЛОДЫХ ИЮНЬСКИХ ГРАЧАХ, «единственных представителях племени, годных в пищу людям». Не дроздовое «тюр-лю-лю», а кар-кар-кар.

Мальчик Уилл убивает одного из июньских грачей, о чём я читаю (в первом потоке сеттерфилдцев, получивших книгу по почте)2 июня 2014 года! 4 июня в подземном переходе я встречаю мальчика с ручной вороной на плече. Через день мы с мужем увидели на очень высокой ветке дворового дерева ворону с разорванной грудью. Наконец, среди стихотворений поэтов Первой мировой войны (в пер. Е. Лукина) обнаруживаю текст шотландца Чарльза Сорлея, погибшего в битве при Лоосе 13 октября 1915 г., — «Грачи».***

Роман Дианы Сеттерфилд — настоящее испытание для читателя — «викторианца«, находящегося на «страстной» стадии восприятия той эпохи, на стадии «влюблённости». Автор разоблачает то, что Джон Фаулз назвал «гибельным психологическим комплексом викторианца», куда жёстче, чем даже А. Байетт в «Ангеле супружества». «Беллмен и Блэк» вроде очной ставки с самим собой как фанатом Теннисона, Женщин в белом и чёрном, роз, унесённых ветром, девочек по имени Люси (имя одной из дочерей героя).

Страницы о метафизике бизнеса Уилла и его двойника будто иллюстрируют нон-фикшн Джона Харви «Люди в чёрном»****: та же рубрика вещей и персонажей, объединённых подчиняющей себе (и век спустя) волей-к-трауру; та же промышленность, одетая в чёрное. Вот шотландский угольно-чёрный твид, кашемир чёрного цвета, а из них — пальто, перчатки, платья. Вот мой любимый гагат, или Чёрный янтарь, который добывают с помощью молотка и зубила на морском берегу близ Уитби молодые парни, «спускаясь на верёвках с отвесных сланцевых скал к выходам тёмной породы». Уилл тысячами заказывал гагатовые бусы: «круглые и гранёные, резные и полированные». Но все эти вещи — лишь симулякры оперения как «самой красивой вещи, созданной природой». На гагатовую бусинку похож глазок мёртвого грачонка, насквозь следящий за тобой.

К финалу романа всё больше тьмы и ветра, всё меньше живых людей, пока не остаётся один «выметенный ток» — ритуальная магическая страница для начертания пером Предсказания:

«Однажды с этим соприкоснувшись, вы остаётесь под впечатлением на всю жизнь. Грачиный вихрь будет пульсировать в вашей крови».

Сеттерфилд-летописец исключает из авторства ту «парадоксальную ранимость Я» (О. Джумайло), которая отличает английский постмодернистский роман, на поверку «филологический», «неовикторианский». Внешне всё очень традиционно (забвение / воспоминания / распад семьи и т.п. — полный набор архетипических тем, образов, сюжетных ходов), но Чёрная Птица Память здесь действует иначе — как древняя машина, безжалостный мифоген, верная и вечная спутница Чёрной Птицы Мысли.

 

Сеттерфилд знает, что это их потомки «чёрными значками покрывают бумажно-белую пустоту, <…> празднуя акт своего единения: в сказительстве о богах, о людях, о грачах». Достаточно, для постижения разницы, сравнить финал «Беллмена и Блэка» с финалом романа Кейт Аткинсон «Человеческий крокет»: английская девочка, «сказительница конца времён», слушает всю ночь напролёт уханье сов и совят (это Вордсворт), а шекспировский лес «гниёт и облетает» (это Теннисон).

Я никогда не думала, что мой личный «бёрдвотчинг» однажды пересечётся с фликерской «методологией» и фликерской идентификацией себя как ЛЫСОЙ ДЕВОЧКИ, литературным, историческим и особенно фильмическим инвариантам образа которой я посвятила ряд статей. Так вот, в романе Сеттерфилд есть такая лысая девочка – ещё одна дочь Уилла Беллмена по имени Дора. И в ней удивительным образом сошлись все мои «чучелы»: крепостные Машки–Парашки и последние русские царевны. Талия из «Темного рыцаря» К. Нолана. Сфотографированная после «злой» лихорадки Аня Горенко, дочь М. Нестерова на старом снимке и его же отрок Варфоломей, писаный с крестьянской девочки.

Ещё Оля с рисунка К. Сомова (дочь сторожа кладбища в Мартышкино). И, конечно, Марта-Мартышка в платочке – дочь Сталкера, которая в фильме А. Тарковского не может ходить, а в книге превращается в обезьянку с хвостиком и шёрсткой (не то аномалия, не то реверсия, сродни той метаморфозе, что случается с дочерью Беллмена).

Кадр из фильма "Сталкер"

Кадр из фильма «Сталкер»

Дора одна выздоравливает из всей семьи Уилла – по договору с птичьим двойником Блэком. Почему она? Наверное, потому, что любит тайно наблюдать за грачами и умеет странно, изогнуто рисовать грачей, обладая иным зрением.

11

После чудесного выздоровления Дора перестаёт расти. «Она сидит среди подушек, вместо волос пучки тёмного пуха, <…> пугало огородное или большая кукла для устрашения непослушных детей», — говорит один из персонажей. На самом деле дочка Уилла превращается во фликерского грачонка=воронёнка: «худая до прозрачности, в прикрывающем голый череп кружевном чепчике». Дора создаёт автопортрет, который

«получился таким же гротескно-уродливым, какой она себя знала, и более всего напоминал изображение только что убитой и ощипанной птицы, с тонкой кожей. <…> Последним движением карандаша она изменила линию своего носа, превратив его в птичий клюв».

В самом конце истории пережившая всех лысая девочка, дщерь Памяти и Мысли, наблюдает прямо-таки «саврасовскую» картину — «паства» последних грачей, образовав в воздухе «гигантскую фигуру», покидает землю. «Я уже это видела, — подумала Дора, — миллион лет назад, в другом мире».

Nicoletta Ceccoli. Birds from hair

Nicoletta Ceccoli. Birds from hair

 

Позапрошлой зимой в центре Омска можно было наблюдать странные вороньи слёты: в бывшем Саду Пионеров тёмными-тёмными ранними утрами на ветках больших деревьев сидели и переговаривались сотни птиц.

Кто хочет увидеть и услышать вороньи сонмы, предлагаю спуститься на берег Омки зимним утром (часов в восемь) и заглянуть в кроны сросшихся деревьев. Или же пройтись вдоль обрыва над рекой: от Думской улицы к улице Пушкина. Зрелище, скажу я вам, завораживающее.

 

Неожиданный постскриптум:
Не раньше, не позже, а именно 1 августа, когда был дописан этот текст, я купила в книжном магазине роман Джулии Стюарт «Тауэр, зоопарк и черепаха», который сразу открылся на схеме королевской тюрьмы — с изображением Ворона в верхнем правом углу. Листнула ещё, и наткнулась на прелестный анти-врановый «кусочек»:

«Бальтазар Джонс двинулся дальше по мостовой Водного переулка, поскальзываясь босыми ногами на опавшей листве. Увидев Уэйкфилдскую башню, он вспомнил мерзких воронов, которые ночевали там у стены в своих клетках. <…> Его жене знаменитые тауэрские птички не понравились с той минуты, как они с мужем переехали в Тауэр. «На вкус отдают мертвечиной», — заявила при виде воронов Геба Джонс…» — Пер. Е. Королёвой. (Курсив мой)

А заканчивается всё возвращением из странствий некой Миссис Кук, «зажимающей в своих древних челюстях гнусное чёрное перо» (курсив мой).
Воронья королева Диана Сеттерфилд, спасибо за единомыслие и взаимовспоминание. Кар-кар!

Примечания:

*Помните мистический «слоган» сериала Д. Линча «Твин Пикс» — «Совы — не те, чем кажутся»? В. И. Чередниченко в исследовании «»Ворон» Эдгара По: мир как вопрос» отмечает родственную мифологическую семантику Ворона и Совы, равно связанных с такими элементами мироздания как подземный мир / земля / вода / небо. По Е. Мелетинскому, Ворон («трупная птица чёрного цвета с зловещим криком») хтоничен и традиционно воспринимается как «медиатор между жизнью и смертью, верхом и низом». «Возникновению представлений о Вороне как мудрой вещей птице способствовали умение подражать человеческой речи, а возможно, и долголетие. Ворону удалось побывать в разных мифосистемах в роли «творца вселенной, первопредка людей, культурного героя, могущественного шамана и трикстера».

 

**Т. О. Мабботт:

«По проявлял значительный интерес к самим этим птицам. Мало кому из мальчишек, бывавших в британской метрополии, не удавалось видеть воронов, важно прогуливающихся вокруг лондонского Тауэра. Может быть, и не является чистой выдумкой рассказ о том, что По как-то сказал Корнелию Мэтьюру: «Эта птица, эта чёртова птица преследует меня в мыслях постоянно; <…> я слышу её карканье, и шум от взмахов её крыльев стоит в моих ушах». Друг По, Генри Б. Хёрст держал птичью лавку, в которой был ручной ворон».

***Чарльз Сорлей

Грачи

Где всякий хлам ржавеет и гниёт,
Грачи кричат весь вечер напролёт.
О чём кричат, никто не разберёт,
Покамест в мир иной не отойдёт.

А вечер глиной пишет облака,
И ветер вдохновенной ночи ждёт,
И этот мир блаженствует пока.

И лишь грачиный грай издалека
Тревожит душу, ибо не с добра.
Над ней кружится чёрная тоска
С утра до ночи, с ночи до утра.

****Джон Харви. Люди в чёрном (М., 2010)

«XIX столетие выглядело как похоронная процессия. Жизнь в Англии и в Лондоне предстаёт как сплошные призрачные похороны, кошмарные прежде всего потому, что они всё тянутся и тянутся и никак не придут к концу. <…>

Англия — страна, которой правят нервозные, угнетённые мужчины. <…> образ тёмного дома — чёрного или почерневшего. <…>

Чёрный в XIX веке сближается с «античным чёрным», цветом не только траура, но и фатума, рока. <…> За человеком в чёрном всегда стоит Смерть. <…>

Вдова имела возможность выбирать между «Маделин» (мантия-плащ из чёрного бархата со вставкой, вязаной крючком из чёрных блестящих ниток, шляпка из чёрного рубчатого бархата), «Эфрази» (мантия из чёрного рубчатого сукна или крепа, отделанная прорезным бархатом и обшитая тесьмой, шляпка из лилового ворсистого плюша и чёрного бархата); «Агатой» (мантия из чёрного бархата, отделанная мальтийским кружевом и увенчанная вязаной крючком кружевной оторочкой а-ля Ван Дейк); «Друидом» (мантия из особо тонкого чёрного сукна или бархата, платье из чёрного гродетура или чёрной шёлковой муаровой ткани, чёрная бархатная шляпка с донцем из атласа и чёрными страусовыми перьями по бокам); «Коринной» (платье из чёрного тюля, отделанное гофрированным тюлем и обшитое чёрной атласной лентой, в причёске — белые замороженные листья и чёрная бархатная ветвь кораллов, блестящие чёрные ожерелья и браслеты».

1 августа 2014

1 comment for “Грачи прилетели: новый роман Дианы Сеттерфилд и фликер

  1. Андрей Бодров
    07.08.2014 at 02:38

    Любовь к воронам — неотъемлемой части родного ландшафта — разделяю абсолютно. Как раз в эти дни много думал об Ане Торрент, сыгравшую роль девочки-«вороненка» в фильме Карлоса Сауры «Выкорми ворона».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.