Вжик Эрики: в последний раз о последних кадрах «Пианистки» М. Ханеке

Да, было дело — лет 5 назад: я тогда, как резидент господа нашего Аполлона, заражала классицизмом всё окружение и одновременно показывала «Пианистку» в качестве вакцины против «насилия Идеальным». Изобразительность «Пианистки» — холодная, бескровная, заторможенная, статичная, закручивающая зрителя в узлы стыда и ужаса. В финале специально неподвижная камера оператора Юргена Юргеса «ставит» прямо-таки расиновский «спектакль» — когда Эрика выбегает из стеклянных дверей консерватории. «Дёрг» разрушает безупречную симметрию кадра. Тело маленькой, как птичка, Изабель Юппер соскальзывает, по закону Федры, с ложной оси мира, «удаляясь под своды», вбок. В это мгновение чёрное солнце Смерти и Смысла гасит в своих лучах все «ложноклассические» лампочки. Став нежной — без тиар — Психеей, Эрика отныне незрима в осенней вечерней тьме. Концерта не будет, концерта нет.

Киноведы, в общем-то, замечательно описывают конец истории — с того самого момента, как Эрика достаёт перед концертом, где она должна играть Шуберта, кухонный нож и прячет его в сумочку. В вестибюле консерватории она — лицо крупным планом — останавливается «идеально по центру кадра, на фоне симметричных деталей интерьера в фойе (за её спиной — простенок, по обе стороны которого двери с симметрично расположенными световыми пятнами)». Затем достаёт нож… Дальнейшее видится критикам однозначно как спуск по шизофренической диагонали: в «абсурдистско-пародийную плоскость», на такую «обочину» мира, которая может быть лишь «тьмой», «безумием» и больше ничем. Мой фильм, начиная с орудия, действительно, не приспособленного для убийства, — про освобождение Эрики. Огромный нож, схваченный с решимостью Клитемнестры, на самом деле — фликерский. Это — «заточка» для меты, для нанесения точки зияния, разрыва. Героиня сама выбрасывается из световых и архитектурных пропорций храма музыки: из центра — по диагонали — к входу для всех, к выходу для неё одной — резко вбок от едущих по дороге авто. Общее мнение: нож «попадает в ключичную кость, потому что пятно крови на белой концертной блузке — небольшое». Но в своём закадровом странствовании австриячка Эрика, может статься, отыграет смерть императрицы Сисси. Финальный укол — ранение не тела (оно уже поругано), а поверхности, белой формы, венской реальности. Мета указывает на сокрытое. На сифилис Шуберта, на окровавленный Зимний путь.

«Вжик» Эрики сделан актрисой хладно. Изабель всё та же — белокожая и конопатая денди-воительница Эмма Бовари. Интеллектуальная мадам, которой нетрудно сыграть действия по «извлечению языка из желания» (О. Аронсон), не страсть, но форму страсти. Юппер научилась у русского педагога Тани Балашовой иррациональному состоянию «отсутствия в сцене с партнёром», чтобы «больше значить для него». Пять лет назад всё это весьма гипнотизировало меня («форма», «холод»), а потом я вдруг — «вжик» и тоже выбежала из стеклянных дверей классического университета, где преподавала 17 лет. Во всём виноваты классицизм и «Пианистка» — шучу я иногда. Многое миновалось, но моя Эрика всё ещё про-мерцывает в боковом пространстве, потайном приделе. Нет-нет, да и помыслю ею вещи, никак не связанные с фабулой фильма. С тех пор, как я отпустила Эрику быть или не быть вдали от мира принятых норм, я зареклась пересматривать «Пианистку» и рассказывать о ней.

 

*В журнале «Искусство кино» есть две очень хорошие статьи о фильме (2001, № 9, 10) — Олега Аронсона и Зары Абдуллаевой.

11 сентября 2014

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.