1914-2014: эпитафия столетию под мерцание маленькой лантерны

galer1

В 2007-м году в ГМИИ им. А. С. Пушкина проходила выставка фонарей Тонино Гуэрры «Лантерны Толстого». На создание фонарей, символизирующих женщину, царя, воина, Гуэрру вдохновила поездка в Ясную Поляну вместе с женой Лорой.

«Эти присутствия (как я называю фонари-лантерны) родились в моей фантазии от маленького станционного фонаря, который я увидел на станции, где Толстой сел на поезд в своё последнее путешествие. И теперь эти цветы фантазии, которые вдруг расцвели и сделались железными, могут освещать парки, сады или плавать на плотах на водоёмах. Но я продолжаю видеть в этих преувеличенных присутствиях-фонарях тот маленький фонарь, от которого всё зародилось. И всё время вижу великого старца с белой бородой, который оправляется в свой последний путь в пять утра».

Я тоже продолжаю видеть – с давних пор люблю фонари да лампочки, когда они появляются в кино: несомые или одиноко мерцающие, создающие нужный (фликерский) эффект или присутствующие для антуража. Я о них писала не раз: о мечущихся по экрану языках фонарей из «Рук Орлака» (в сцене крушения поезда), о лампах Клузо и Марио Бавы, о «восточной» лантерне графа Дракулы — с кружевным литьём и цветными стёклышками; о мальчике с фонарём Лорана Бутонна. О «Светоче мира» У. Х. Ханта, написанном в графстве Суррей, – не киношный пример, но ведь мальчика из «Джорджино» не было бы без прерафаэлитского фонаря, без специально изготовленного Хантом макета светильника как вещи вещей.

День рождения электрической лампочки – 21 октября 1879 года. Эксперимент Т. Эдисона именно в этот день увенчался успехом – лампа горела больше 13 часов подряд! Где-то вычитала: чтобы преодолеть недоверие чиновников, Эдисон организовал в одном из театров Нью-Йорка балетное представление, во время которого у каждой танцовщицы на лбу зажигалась лампочка. Когда выяснилось, что для лампы накаливания больше всего подходит нить из бамбука, учёный отправил своих сотрудников в разные уголки мира, где они добывали с риском для жизни лучшие сорта растения. Сам Эдисон круглосуточно трудился в лаборатории, мучаясь от адской боли в глазах и засыпая при помощи большой дозы морфия. От масляной, газовой, керосиновой лампы к лампе накаливания, газоразрядной, галогенной лампе и, наконец, к органическим светодиодам – такова эволюция лампы. Сегодня это понятие уходит в прошлое. Опять же вычитала: в ближайшем будущем появятся световые «гаджеты», сообщающиеся по сети, ориентирующиеся на погоду и следящие за нашим поведением. Освещение становится цифровым, а «светильник» / «светоч» (как эльфийская вещь, как свет, собранный в магическую склянку, которую можно взять в путь, держать в руке, которой можно сражаться за Родину в потёмках мира) поглощается девайсом, информационной сетью. Современное освещение учитывает даже эмоциональные и биологические особенности воздействия света на человека, предупреждая стрессы, искореняя дискомфорт, то есть — функционируя лечебно и профилактически.

Скоро будет трудно объяснить, почему так больно от вольфрамовых спиралей умирающему Джорджино, ветерану Первой мировой бойни – мальчику, который слаб, которому холодно, как ребёнку, и с этим уж точно не считаются ни электрический свет, ни абсолютная тьма; что такое окопные «фликеры», что значат метафоры О. Мандельштама, когда он пишет, например, о хождении в гости «по проводам». Провода («Wire») тоже исчезнут навсегда, и я с тоской вглядываюсь в мой любимый кадр со съёмок «Унесённых ветром»: Вивьен Ли стоит посреди мертвецкого поля, её шляпа выгнута сильным порывом ветра и вот-вот улетит, а на заднем плане – линии электропередач, по которым транслируется нечто большее. Ток моего напряжённого вглядывания, контакта.

Вот мнение: Тесла был бы в восторге от «девайса». Но для меня Никола, родившийся недалеко от Трансильвании, – тоже мальчик с фонарём, со светочем в руке, мечтавший воскресить с помощью электричества брата Данэ из мёртвых. Вспышки света как лантерны памяти, мучавшие Теслу всю жизнь в форме загадочных психоневрологических проявлений, приступов амнезии, когда — «мозг в огне». Кульминация случилась в апреле 1892 года, после смерти матери. Марк Сейфер уверен: «Тесла возместил семье смерть брата, дав миру многофазную систему переменного тока». Сам Тесла утверждал, что «память есть ни что иное, как повышенная чувствительность к повторяющимся стимулам», что «творческое мышление и сны берут начало во вторичных отражениях первичных внешних стимулов». Моё мнение — нынешняя идеология комфорта, выступающая заказчиком всех инноваций в сфере освещения, нацелена на преодоление любых избытков вроде «повышенной чувствительности» в процессе «умного» потребления света.

Цель жизни Теслы – всемирный телеграфный центр – была целью философской, спиритической, символической, но точно не экономической. Он видел в электричестве волшебную «несжимаемую жидкость», а не орудие земных властителей, не «материал» для потребления. Из лаборатории Теслы вышли великие кинематографические опыты некромантии – тот же «Франкештейн» или светочи аппарата «Мир», который (сам ни дать ни взять «лампочка-присутствие» в пучине Океана) прикасается к почти съеденным останкам «Титаника», воскрешая и корабль, и пассажиров. В 1914 году Никола Тесла предложил бесплатный проект, согласно которому весь земной шар вместе с атмосферой должен был стать гигантской лампой. Для этого нужно лишь пропустить по верхним слоям атмосферы высокочастотный ток, и они начнут светиться. Тесла не объяснял, как это сделать, просто говорил, что не видит в этом никаких трудностей. Сто лет назад человечество лишилось возможности и днём, и ночью жить при серебристом свете, исходящем из облаков.

В этих «преувеличенных» конструкциях всегда промерцывает ПРИСУТСТВИЕ «маленького» — взять хотя бы глазик умирающей любимой голубки Теслы, влетевшей в открытое окно на последнем дыхании. «И когда я понял это, из её глаз полился свет – мощные лучи света. Дело моей жизни закончено».

Иван Иллич в «Истреблении боли» критикует космополитную медицинскую картезианскую цивилизацию, которая, колонизируя любую традиционную культуру, «изменяет переживание боли», гасит нервную стимуляцию, превращает боль из «внутреннего, сокровенного и непередаваемого» ощущения в технический вопрос.

«Люди разучиваются принимать страдание как неизбежную часть своей сознательной способности справляться с действительностью и учатся истолковывать боль как признак того, что их нужно холить и лелеять. <…> Медицинская цивилизация превращает боль и смерть в требования, которые люди выдвигают к экономике. <…> Культуры – системы значений, космополитная цивилизация – система технических приёмов. Культура делает боль терпимой путём её интеграции в значимую ситуацию, ситуацию, которая имеет смысл. <…> В любой культуре есть как минимум четыре взаимосвязанные составляющие, которые позволяют каждому отдельному человеку преобразить телесную боль в личное переживание: слова, снадобья, мифы и примеры для подражания. Культура превращает боль в вопрос, который можно выразить словами, плачем и жестами, которые часто воспринимаются как отчаянные попытки поделиться совершенно умопомрачительным одиночеством».

Ещё в XVII столетии Декарт, разделив тело и душу, создал «образ тела в терминах геометрии, механики, часового дела», превратил его в «аппарат», свёл переживания к «механизму». Да, к концу XIX века боли уже не были нужны «метафизические объяснения», она перестала, — пишет Иллич, — «заслуживать таинственное уважение, теперь боль можно эмпирически изучать, чтобы избавиться от неё». В таком контексте метаморфозы лампы могут быть истолкованы лишь как репрезентация нашего многовекового бегства от самих себя, нежелания встречаться лицом к лицу с разного рода неудобствами, «даже если цена за это – отказ от яркой живости и потеря независимости». Однако безумные проекты Эдисона, Теслы, Лодыгина или Яблочкова, питающиеся «умопомрачительным одиночеством», своими собственными страхами, надеждами, грёзами, на самом деле существуют в рамках традиционной культуры, ибо вписываются в её мифологию и решают главный экзистенциальный вопрос. Потому-то для меня так дороги эти маленькие лантерны – вековечные свидетели наших блужданий в сумрачном лесу. Я – королева Грета Гарбо с масляной лампой, остроухий Пак с китайским фонариком, Сэмуайз Храбрый с флаконом, где плещет Звезда, Ёжик в тумане, несущий храмовую свечу, Тесла с шаром на пальцах. Приговор Ивана Иллича жесток: «лечение боли заменяет страдание на новый ужас – переживание искусственной безболезненности», «затянувшееся, тупое и обезличенное существование», когда истребление боли «превращает людей в бесчувственных зрителей своего собственного разложения». Я вовсе не оплакиваю прошедшее столетие и его артефакты, помня о «грехе» эльфов, по Толкину. Я просто жалею и охраняю / сохраняю маленькие «вещи- присутствия». Посмотрите, как больно и тонко устроена отжившая свой век «лампочка накаливания» с её дрожащей в самой сердцевине спиралью!

Вообще-то, лантерна – это небольшая башенка на верхушке купола, проёмы которой являются источником верхнего света. Пройдёт ещё немного времени, и из нашей памяти сотрутся очертания несущих свет старых вещей, погаснут образы, вьющиеся вокруг них, будто рой мотыльков, которых так трудно увидеть в потёмках. Я часто воображаю сказочника Гуэрру, смотрящего на маленькую итальянскую башенку где-нибудь дома, в Пеннабилли. Вот он задирает голову высоко-высоко, к самому эфиру, и вдруг словно взлетает, мимо птах на проводах, к проёмам, источающим Верхний Свет Мира, к абсолютному Присутствию. Гуэрра смог вчувствовать в задрипанный станционный фонарь, в железяку, чья физика соразмерна лишь русской тоске, и эту высь, и эти величины. Ведь маленький фонарь видел смерть Толстого! И с тех самых пор существует одна и та же русская железная дорога, её текст, будь то вычуры В. Набокова или потайная фликерская книжечка Л. Цыпкина «Лето в Бадене». Она — про такие вот лантерны, всемирное «пневматическое» взаимодействие которых удерживает и твою собственную маленькую, то погасающую, то разгорающуюся в железном веке жизнь, на тоненьком ламповом волоске.

25 декабря 2014

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.