«Солдатами не рождаются…»: несколько слов об обращении к «армейским» образам в позднесоветском детско-юношеском кино

Право ношения военной формы одежды имеют все военнослужащие, а также граждане, пребывающие в запасе или находящиеся в отставке, уволенные с военной службы с правом ношения военной формы одежды.

…Вне расположения воинской части на отдыхе, в увольнении или в отпуске военнослужащим разрешается не носить военную форму одежды.

Правила воинской вежливости, поведения и выполнения воинского приветствия обязательны также для граждан, пребывающих в запасе или находящихся в отставке, при ношении ими военной формы одежды. Они должны строго соблюдать установленные правила ношения военной формы одежды.

Устав внутренней службы ВС РФ, ст. 70–71

 

Каково их ведущее, из-за чего они хлопочут, за что они любят и почитают. Считай, что ты видишь их души в наготе. И когда им кажется, что они вредят, если поносят, или помогают, если хвалят, – какое самомнение!

Марк Аврелий

 

Во «Фликере» уже есть большая и хорошая статья, посвящённая фильму «Чучело». Я же, в силу ограниченности сферы собственного сознания, объективно определяющую ограниченность границ мировосприятия, хотел бы остановиться сейчас лишь на одном его моменте. Но, как мне представляется, и эту частность следует считать весьма значимой в фильме.

В своё время отдельные критики не могли пройти мимо участия «семейного подряда» в последнем полнометражном фильме Ролана Быкова: пусть и на второстепенные роли, он взял и жену, и пасынка, роль Николая Николаевича, деда Бессольцевой, изначально планировал для тестя, да и самого себя не оставил без эпизодической роли.

Сама роль, дирижёра оркестра курсантов-суворовцев, – бессловесная, которой отведено лишь считанное число секунд, – не имеет прообраза в книге, как и сами то и дело мелькающие в кадре на протяжении всего повествования суворовцы – но разве даёт это основание объяснять ввод их линии желанием режиссёра засветиться напоследок в собственном фильме? Конечно же нет: наоборот, и сама финальная сцена, и вся линия суворовцев приобретают особое значение. Ведь сам исход фильма требует участия «людей в форме». Сцена прощания, оставления Бессольцевыми города, в книге выглядит совсем иначе: учительница выходит вместе с дедом и внучкой, чтобы проводить их, спустя какое-то время, которое оставшиеся в классе тратят на продолжение своих разборок, возвращается, и уже донёсшийся с пристани гудок свидетельствует, что всё ушло, и ничего уже не исправить – лишь каяться перед открывшимся им портретом. На том – конец.

В фильме же, пока пионеры-вырожденцы медитируют перед картиной, тщась уместить в себе то, с чем так неожиданно и неумолимо столкнулись сейчас (неожиданно – хотя ещё несколько минут назад при входе в школу – господский дом – их кивком, словно по головам пересчитывая, встречала директриса с лицом помещицы-салтычихи), суворовцы просто делают то самое простое, что только должно было сделать сейчас: проститься с уходящими навсегда. Просто махнуть вослед поднятой в воздух фуражкой.

Кадры из фильма "Чучело"

Кадры из фильма «Чучело»

Герои Никулина и Быкова – единственные из немногочисленных взрослых, имеющих отношение к военной службе. Что связывает их – в фильме не сказано, но знак своего уважения капитан Военно-оркестровой службы вряд ли отдаёт по факту старшинства звания. Сравните этот простой и безмолвный жест с суетным и пустопорожним многословием учительницы. Точно так же и дети – первый из них поднимает фуражку ещё прежде того, как это делает его командир. Кто он им? Он – ветеран. Наверняка, его неоднократно приглашали выступать в училище перед воспитанниками. Делали ли это в общеобразовательной школе – вопрос.

Конечно, и ученики 6 «б» приветствовали старика, когда он пришёл за внучкой. Но будучи помещёнными в формальную обстановку и сменив свои наряды, в которых ещё вчера предавались празднику вольной жизни, на пионерскую униформу, они демонстрируют в принципе большую человечность, контактность, готовность хотя бы слушать. Приветствие вставанием вошедшего в класс старика – такая же формальность, как и пионерская форма, и, покинув стены школы, сменив одно, предписанное нормативом, как долго каждый из них сохранит другое? И это то, что безусловно рознит их с суворовцами, такого выбора не имеющих и потому должных хранить свою форму, равно как и себя в форме – всегда.

Одежда в фильме действительно приобретает если не ритуализованное, то идентифицирующее значение. Речь не о каких-то частностях, вроде того, как ученики меряют свою учительницу по джинсам, или как одна из них выставляется перед другими специально пошитым костюмом. Даже не о том, как Сомов впервые явил Бессольцевой близость, отдав ей свои резиновые сапоги. Но ведь и казнь предательницы-Чучело выразилась в сожжении её платья. «Я была на костре», – говорит Бессольцева, сама не ведая различия. И как иначе – ведь это не просто платье, а лучшее, прекрасное зелёное платье, в котором она мечтала войти в круг прочих, быть принятой и избранной ими. Не удивительно, что после этого уже не остаётся Ленки Бессольцевой, а миру будет явлена натуральная крепостная Машка.

Точно так же её дед изначально кодифицируется общественным сознанием через характер его взаимоотношения с одеждой: Заплаточник. «Купи себе новое пальто», – самое страшное, что может сказать ему внучка. Не потому, что оскорбление – но знак такого же непонимания, что и остальными. В повести единственный, кто, кроме деда Бессольцева, имеет отношение к армии, – его однополчанин, о котором он однажды рассказывает: приехав проведать, тот выговорил ему, что, ветеран, ходит в обносках – позоря своим видом государство, – все деньги тратя на картины.

И если набор персонажей делится таким образом на три группы, три тактики существования в мире – реализация частных интересов рядящимися каждый в свой наряд, служение формальным догмам облачённых в форменное обмундирование или же выход за грань и тех, и других во имя чего-то большего отринувшими какие-либо покровы, – то не стоит забывать, насколько подобное деление условно. Бессольцевым в этом мире места нет, суворовцы – закрытая, замкнутая в себе и отграниченная от происходящего вокруг каста. И старик Бессольцев, осознав, что должен уйти, перепоручает дело своей жизни государству, которое в силу действия формальных механизмов, быть может, хотя бы его сохранит, но не кому-то, кто мог бы его понять и продолжить – таковых здесь нет. От лица тех, кто есть, высказывается Валька, ни с первой, ни со второй попытки не способный свести воедино собрание картин стоимостью миллионы рублей (о которых дед говорит, что «они рождены здесь и должны оставаться») и слово «даром». Понятно, что мотивация Бессольцева находится снаружи всех измерений, доступных мозгу подонка, готового натурально удавить за рубль. Неслучайно, что именно его уста извлекут наружу характеристику себя и себе подобных: «…Мы обыкновенные». На самом деле остаются лишь они, эти самые пионеры, в руки которых перепоручается мир, – и что станет с этим миром, нам уже известно. Прочие ирреальны – не только Ленка, сожжённая на костре, её дед, прежде сказавший, что без своих картин умрёт, но и суворовцы, провожающие их, словно почётный караул. Ирреален сам Быков, дирижирующий уходящей натурой. Процитирую здесь свою жену, Екатерину Барановскую: «Мертвецы машут вослед мертвецам. Ленка-Машка и её дед – призраки прошлого, а суворовцы – будущего, смертоносные линии которого уже запущены фильмической машиной Ролана Быкова».

Конечно, подобная трактовка образов армейской семантики более чем идеалистична. Но ведь Быков и работает с ней в «детской» проявленности. В кинематографе для юношества эта тема раскрывается, конечно, иначе. Что примечательно, хотя автором повести-первоисточника «Курьер» и её экранизации является один и тот же человек, разница между ними даже существенней, чем в случае с «Чучелом». Если сокращены были писатель-фантаст, «инопланетянка» в окне напротив и тому подобная романтическая пастораль (текст вообще скорее мелодраматичен, нежели хоть сколько-то социален), то самое принципиальное добавление – это именно появляющийся в фильме солдат, и опять-таки – уже в самом финале, и опять – в соседстве с «одежной» темой.

«Мечтай о чём-нибудь великом», – говорит Иван Базину, отдавая тому своё пальто, с точки зрения обывательской логики мотивируя свое решение тем, что вскоре всё равно уходить в армию. В книге «прекрасный парень» Базин, мелькнув на время где-то в середине повествования, больше не появляется, да и тема неизбежного в данном случае призыва отчего-то не возникает.

Оттого поведение Ивана в фильме кажется если не осмысленней, то хотя бы оправданней. Действительно, когда карман и сердце жжёт повестка, а впереди маячат два года выпадения за жизни грань, объективно трудно серьёзно и ответственно относится к тому, что ты оставляешь здесь. Редкой наивности человек станет утверждать подлинность желания Ивана отказаться, вслед за пальто, вручаемого Базину, одноглазому и от того избавленному от подобных сомнений, всего, что составляло его жизнь прежде. Скорее – подлинное нежелание проявлять себя как-либо в неустанно требующего того мире – первый из череды кризисов какого-то там возраста. Но только в данном случае – эта возможность «выключиться» из реальности будет ли ему дана? Ведь не о потешных ротах игрушечных солдатиков Быкова уже речь. Да и в «Чучело» одна из героинь резюмирует отношение себя и своей семьи к жизни фразой «Лишь бы не было войны», хотя война уже четыре года как идёт (когда Железниковым была написана повесть – она ещё и не начиналась), и когда в одной из сцен дочка парикмахерши отрывается от своих, чтобы переговорить со знакомыми суворовцами – ясно, что она, «столичная штучка», вряд ли станет размениваться на общение даже со сверстниками, значит, им по 14–15 лет, значит – за оставшиеся пять лет они вполне успеют подрасти до должного возраста и вернуться домой в цинковых ящиках.

О чём думает и что чувствует Иван, глядя на ожог на лице, который, неловко отвернувшись, считанные секунды демонстрирует в кадре идущий через двор демобилизовавшийся срочник-танкист?

Кадры из фильма "Курьер"

Кадры из фильма «Курьер»

 

Что думает и тот? На дворе 1986-й. Вряд ли два года назад во дворах танцевали брейк. Да что там – в 84-м «Аквариум», чья «212-85-06» звучит в фильме, ещё проходил по разряду «педерастов, наркоманов, фашистов, шпаны», а в 86-м – был показан на всю страну по государственному телевидению в эфире «Музыкального ринга». Каким будет мир, когда вернётся Иван? Каким будет он сам, когда вернётся к жизни? Что будет дальше?

Дальше – институт армии выродится окончательно и вряд ли обратимо, и какое-либо претендующее на патетику и сакральность высказывание о нём, в искренности которого не хотелось бы усомниться, станет невозможным. Главной «армейской» музыкальной группой массовым сознанием станет восприниматься коллектив с гопницким корнем в названии, фронтменом, в армии никогда не служившим, и долгим творческим путём, включающим и опыт эстетизации блатной тематики, и обращение к лубочному нео-совку. Дембеля, мающиеся от безделья и вседозволенности в забытых богом и верховным командованием частях, рассыпанных по истончающейся России, будут со всем отчаянием беззаветной дури избывать пустоту последних дней. Так прапор, ведший нас в учебке, будет с ностальгией во взгляде и голосе рассказывать о тех далёких днях 1992-го, когда, проходя срочку на одном из кораблей Тихоокеанского флота, он и ещё пятеро сослуживцев славянской наружности перед лицом прочих членов команды, сплошь из Туркмении и Азербайджана, отстаивали немыслимую честь флага собравшей их всех здесь и несуществующей уже страны. Ближе к нашему времени, по мере распространения новых средств копирования и передачи информации, среди вневременных жемчужин дембельского фольклора появится воспринимаемая как традиционная и анонимная песня «Армия», которую с упоением и на полном серьёзе будет исполнять и стар и млад, на самом деле являющаяся выполненным Сергеем Калугиным переводом нетленки «You’re in the Army Now» Status Quo – вольным настолько, что по факту исключения из полного его текста всей ненормативной лексики автоматически превращающимся в краткое содержание себя самого, – песня, над которой в начале 2000-х ржали слушатели сольных квартирников лидера «Оргии праведников», группы, чьё название и репертуар равно невообразимо в границах в/ч. Итоговый фильм об Афганской войне снят так и не будет, а таковой о Чеченской – несмотря на то, что Балабанов в своей «Войне» каждому успел воздать по заслугам – припечатает шовинистским и многократно осудит либеральствующая общественность. А самым главным фильмом о российской армии навсегда останется гениальный охлобыстинско-качановский «ДМБ», всё это вырождение в себя вобравший и каким-то немыслимым образом его оправдавший.

Будет всё, и всё будет так. «Никто никогда не уйдёт от расплаты!.. Она каждого настигнет…» «И старик, задрав голову и обратив иссохшее лицо к небу, засвистел что-то ужасно легкомысленное и до боли знакомое».

Ну а пока детки-солдатики просто прощаются с тем, что уже не возвратить (не их на то воля) и не исправить (не их в том вина), воздавая ему должное. Просто поднимая фуражки, обнажая свои, такие же, как у Чучело-Ленки и крепостной-Машки, из века в век бритые наголо черепушки.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.