«Существо в лесу» А. С. Байетт (из сборника «Маленькая черная книга рассказов»). Перевод А. Черташ

А. Байетт  

Существо в лесу

 

Жили-были две маленькие девочки, которые увидели – или, по меньшей мере, верили, что видели  — существо в лесу. Двух маленьких девочек вместе с другими детьми отправили на поезде в эвакуацию, подальше от большого города. У каждого ребенка к пальто булавкой  было приколото имя, а в руках они несли сумки с противогазами. На них были вязаные шарфы, береты и шапки, шерстяные перчатки, пришитые к длинному шнурку, который продевался сквозь пальто, от рукава до рукава, так что они могли оставить десять вязаных пальчиков болтаться снаружи пустой оболочки, будто дополнительную пару рук, будто чучело. Голые худые ноги были обуты в стоптанные башмаки и сползшие вниз сморщенные носки, там и тут разбитые коленки горели царапинами и корками разной свежести. Они были в том возрасте, когда дети часто падают. С чемоданами и узлами – некоторые слишком велики, чтобы их мог унести ребенок; игрушками – куклами, машинками и книжками – и другими вещами группа малышей выглядела как неорганизованная армия гномов, растянувшаяся по платформе.

Две маленькие девочки до сих пор не были знакомы и стали друзьями в поезде. Они разделили друг с другом плитку шоколада и несколько раз надкусили яблоко. Одна подарила другой страничку из «Беано». Их имена были Пенни и Примроуз. Пенни была темнее и выше, возможно, старше, чем Примроуз, пухлощекая кудрявая блондинка. У Примроуз были погрызенные ногти и красный вельветовый воротничок на нарядном зеленом пальто. Пенни была обладательницей бескровной прозрачной бледности, ее красивые губы чуть тронуты синевой. Они обе не знали, куда их везут и как долго продлится путешествие. Они не знали даже, почему уезжают: их матери не нашли способа объяснить детям, что за опасность им грозит. Как сказать своему ребенку «я отсылаю тебя подальше, потому что с неба падают вражеские бомбы, а городские улицы могут запылать, будто лес  из кирпича и древесины; но сама я останусь здесь, в месте, которое угрожает огнем, погребением заживо, газом, и бесконечными серыми армиями, въезжающими на танках в тихие пригороды или плывущими вверх по течению на подлодках, наставив дымящиеся пушки на наш город». Поэтому матери (которые вообще-то были очень разными) повели себя одинаково и выбрали самое простое: они не стали ничего объяснять. Они знали, что их дочери слишком малы, чтобы понять или представить такое.

В поезде девочки обсуждали, считать ли поездку каникулами, или каким-то наказанием, или и тем и другим сразу. Пенни раньше читала книжку про бойскаутов, но дети рядом с ними ничем не походили на «Брауни» или «Волчат», скорее, они напоминали разношерстный отряд потерянных. Вместе девочки решили, что их попутчики скорее всего были не очень хорошими детьми, и, возможно, именно поэтому их отослали прочь. Со взаимным удовлетворением признав друг друга «милыми», они решили — лучше им держаться вместе: сидеть рядом и все такое.

Состав тяжело полз вперед, все дальше и дальше унося детей от города и их домов. Поезд был грязным, обшивка вагона источала влажный запах нестираного белья, струи горячего паровозного пара, проносившиеся за окнами, были полны пепла, мелких камешков и случайных злых искр, которые, будто раскаленными иглами, кололи лицо, как только открывалось окно. Едва локомотив набирал скорость, становилось очень шумно: двигатель издавал протяжные громкие вздохи, а невидимые колеса и коленца снизу стучали ритмично и монотонно — тук-тук-тук-КРАК, тук-тук-тук-КРАК. Запотевшие окна были покрыты густой сажей. Поезд часто останавливался, тогда девочки перчатками протирали маленькие круги в мутных стеклах и сквозь них смотрели на затопленные поля, распаханные склоны холмов и крошечные станции, чьи платформы были безжизненны, а названия тщательно вымараны.

Дети не знали, что безымянность призвана сбить с толку вражескую армию, смешать ее планы. Они не обдумывали это чувство, но где-то внутри пускала корни идея о том, что названия стерли из-за них, чтобы они не знали, куда едут, или, как Ганс и Гретель, не смогли найти пути назад. Девочки не обсуждали свое беспокойство друг с другом, но начали разговор, какие дети  ведут о вещах, которые им действительно не нравятся, расстраивают их, вызывают отвращение или пугают. Манная каша с ее зернистой вязкостью, пюре из зеленого горошка, прослойки жира в жареном мясе. Скрип ступеней в темноте и стоны оконных рам на ветру. Мытье головы, когда приходится держать затылок низко над раковиной, а холодная вода стекает за воротник, вниз по озябшему телу. Хулиганы на детских площадках. Они ощущали угрозу, исходившую от всех незнакомых детей во всех остальных вагонах как от потенциальной хулиганской банды. Девочки разделили еще одну плитку шоколада, облизнули пальцы и стали наблюдать за большим белым гусем, хлопающим крыльями рядом с чернильным прудом.

Небо медленно темнело, и когда оно приобрело густой серый оттенок, поезд наконец затормозил. Дети выбрались наружу, выстроились в ряд по парам, и их повели к автобусу грязно-коричневого цвета. Пенни и Примроуз удалость сесть вместе, хоть место и было в конце салона прямо над колесом. Их обоих замутило, как только автобус начал скакать по ухабистым деревенским дорогам. Они ехали под  низко склонившимися ветвями, под темными листьями на темных древесных руках, чертивших узоры на темном небе. Рваные полоски облаков скрывали яркий диск полной луны, но она то и дело выплывала из зыбкого плена.

Дети были временно размещены в особняке, реквизированном у владельца под нужды госпиталя для тяжелораненых, а также в качестве тайного хранилища для произведений искусства и других ценностей. Малышам сообщили, что они здесь ненадолго — до тех пор, пока взрослые не найдут семьи, которые могли бы их забрать. Пенни и Примроуз взялись за руки и заговорили о том, как чудесно было бы попасть в одну и ту же семью, ведь тогда они не останутся в одиночестве.  Они не стали ничего говорить усталым леди, которые отдавали распоряжения; свойственная маленьким детям хитрость подсказывала им, что любые требования будут контрпродуктивными: взрослым нравится слово «нет». Девочки представляли семьи, в которые могут попасть. Они не обсуждали эти фантазии между собой – нарисованные в воображении картины, как закрашенные станционные названия, были слишком пугающими, а слова могли каким-то волшебным образом воплотить их ужас в жизнь. Пенни, которая была читающим ребенком, представляла мрачные образцы викторианской классики – мистера Броклхерста из «Джейн Эйр» или мистера Мердстоуна из «Дэвида Копперфилда». Примроуз же думала – она сама не знала почему – о толстой женщине с круглыми красными руками в белом колпаке, которая мило улыбалась, но заставляла детей носить платья из мешковины и скоблить ступени и печь. «Это как если бы мы были сиротами», — сказала она Пенни. «Но мы ими не станем, — отозвалась девочка. – Если сумеем держаться вместе».

К парадной двери большого особняка вела впечатляющая  лестница в два пролета, на балюстраде красовались резные единороги и грифоны. Из-за затемнения не было видно света внутри, все окна были прочно заколочены. Привычные желтые полоски, что падают из щели под дверью или на подоконник, отсутствовали. Дети, по-прежнему гуськом, взобрались по лестнице, вошли внутрь, повесили свои пальто и куртки на импровизированные вешалки, а потом им дали ужин (ирландское рагу и рисовый пудинг с изрядной порцией кроваво-красного джема). Их отправили спать в длинные, обустроенные на скорую руку спальни, где раньше жила прислуга. Им выделили походные постели армейского типа, застеленные серыми дешевыми простынями. Пенни и Примроуз удалось занять кровати рядом друг с другом, но не укромный уголок. Они встали в очередь, чтобы почистить зубы в крошечной ванной,  одновременно испытывая удушающий страх (о котором они не упоминали вслух). Что если посреди ночи им вдруг захочется в туалет, который находится  этажом ниже, а свет погашен, и они далеко-далеко от двери? Они боялись, что в темноте другие дети начнут смеяться и дразнить их, что они станут бандой и ополчатся на них.  Но этого не случилось. Все были уставшими, беспокойными и покинутыми. Единственными звуками в огромной общей спальне были приглушенные всхлипы и сопение, исходившие от уткнувшихся в тонкие подушки лиц.

С возвращением дневного света все вещи, как это обычно бывает, стали выглядеть ярче и приятнее. Детей накормили завтраком в большом сводчатом зале. Они сидели за сколоченными на скорую руку деревянными столами и ели овсянку на воде с красным джемом, запивая крепким чаем из тяжелых чашек. После завтрака им сказали идти играть и возвращаться к ланчу. В те дни за детьми особенно не следили, им было дозволено свободно приходить и уходить, эвакуированных детей тоже не стали загонять в игровую комнату или какие бы то ни было помещения, ограничивающие их свободу. Им сказали возвращаться к ланчу – в двенадцать тридцать, к этому моменту ответственные взрослые надеялись как-то устроить их ближайшее будущее. Было не очень ясно, как дети узнают, что им пора идти назад, но подразумевалось, что, они сумеют уследить за временем и без часов. Они к этому привыкли.

Пенни и Примроуз вместе вышли на террасу в своих опрятных пальто и зашнурованных ботиночках. Терраса показалась им гигантской ­– она и правда была довольно большой. Там и тут, сквозь покрывавший ее слой влажного гравия, пробивались яркие пятна травы, другие уголки отвоевал густой мох. Ниже начиналась лестница с каменной балюстрадой, ведущая на лужайку с нестриженой травой, которая этим утром серебрилась изморосью. Лужайка была окружена низкими клумбами с отцветающими бутонами однолетников и спутанными отсыревшими стеблями. Садовник заметил бы начавшееся увядание, но наблюдателями были маленькие девочки из города, которые улавливали в этом только тропическое сплетение зеленых побегов и влажный овощной запах. На другой стороне лужайки, которая была значительно больше большой террасы, возвышалась потрепанная живая изгородь из тисовых кустов, с отросшими в беспорядке ветками и шишками. В середине оградки была плетеная калитка, а за ней… Деревья, лес, чащоба, – перебирали названия девочки.

— Идем в лес, — предложила Пенни  так, словно кто-то требовал этого от нее.

Примроуз замялась. Другие дети бегали вверх и вниз по террасе, шаркая ботинками по гравию. Несколько мальчиков играли в мяч на траве. Солнце неожиданно вышло из-за серых туч, и далекие деревья вдруг стали сияющими и загадочными.

— Ладно, — согласилась Примроуз, — но мы не должны заходить далеко.

— Нет, я никогда не была в лесу.

— Я тоже.

— Мы должны взглянуть на него, пока есть возможность, — сказала Пенни.

К ним подошла очень маленькая девочка, одна из самых младших детей, она говорила всем, что ее зовут Элис. Через «И», поясняла она тем, кто умел писать, и тем, кто не умел, к каким, без сомнений, принадлежала и она сама. Она едва выбралась из пеленок. Девочка была необычайно хорошенькой – вся бело-розовая, с большими прозрачными голубыми глазами и маленькими золотыми кудряшками, рассыпавшимися вокруг головы и шеи. Кажется, никто не присматривал за ней – нигде не было видно ни старшего брата, ни сестры. Ей так и не удалось смыть следы слез с припухших щек.

Девочка сделала несколько попыток сблизиться с Пенни и Примроуз. Но они не хотели ее принимать. Они были слишком поглощены друг другом и новой встречей.  Элис сказала:

— Я тоже пойду в лес.

— Нет, не пойдешь, — ответила Примроуз.

— Ты слишком маленькая и должна остаться здесь, — добавила Пенни.

-Ты потеряешься, — сказала Примроуз.

— Вы не потеряетесь, а я буду с вами, — отвечало маленькое создание с  обезоруживающей улыбкой, предназначенной для любящих родителей и бабушек с дедушками.

— Мы не хотим, чтобы ты шла с нами, понимаешь? — сказала Примроуз.

— Это для твоего же блага, — сказала Пенни.

Элис продолжала с надеждой улыбаться, но улыбка уже превращалась в маску.

— Все будет хорошо, — сказала Элис.

— Бежим, — сказала Примроуз.

И они побежали. Они бежали сначала вниз по ступеням, через лужайку, потом через калитку и в лес. Они не оглядывались. Они были длинноногими маленькими девочками, а не малышней. Деревья тихо обступили их, расправив длинные ветки навстречу солнцу и беззвучно дыша.

Примроуз, сняв перчатки, чтобы почувствовать трещинки и узелки, потрогала теплую кожу ближних молодых деревец. Она удивленно восклицала, обследуя шелушащуюся белизну и пыльные коричневатые пятна  серебристых берез, светлые осиновые листья. Пенни смотрела вглубь леса – там был мягкий подлесок из папоротника и ежевики. Тропинок видно не было. По мере того, как облака скользили по лику солнца, тьма и свет сменяли друг друга в чаще – влекущие и загадочные.

— Мы должны быть внимательными, чтобы не потеряться, — сказала Пенни. – В сказках люди делают отметки на деревьях, или распускают клубок пряжи, или разбрасывают хлебные крошки, чтобы найти дорогу назад.

— Мы не будем выпускать из вида калитку, — ответила Примроуз. – Просто осмотрим тут все немного.

И они очень медленно пустились в путь. Они шли на цыпочках, протаптывая узенькие тропинки через подлесок, который иногда  доходил до их худеньких плеч. Они были городскими девочками, непривычными к тишине. Сначала отсутствие обычного людского шума наполнило их каким-то благоговением, которого они не осознавали. Было чувство, что они очутились в месте, откуда они сами или те, кто был до них, когда-то пришли, поэтому оно казалось смутно знакомым. Через некоторое время они стали различать звуки леса: болтовню, трели и перекличку невидимых птиц высоко над головой и глубоко в чаще; жужжание насекомых; шуршание сухих листьев, движение в густых зарослях; скольжение, сухой кашель, резкое щелканье. Они шли вперед, указывая друг другу на длинные плети ползучих растений, покрытых блестящими ягодами – алыми, черными, изумрудными, на маленькие разноцветные колонии поганок – розовые, и призрачно-бледные, и лилового цвета мертвой плоти, некоторые напоминали крошечные зонтики, а другие куски мяса, вылезающие прямо из древесных стволов. Им попадалась ежевика, но они не срывали ее с куста, подозревая, что здесь она может оказаться ядовитой. С безопасного расстояния они восхищались напряженными прямыми стеблями аронника, со всех сторон густо облеплеными  крупными красными ягодами. Они останавливались, чтобы понаблюдать за работой пауков, перебирающихся с ветки на ветку по своим шелковым канатам, восстанавливая и создавая соединения и связки. Они вдыхали лесной воздух, и воздух был полон теплого запаха грибов и влажного мха, запаха зеленого сока, а еще в нем угадывался далекий привкус праха.

Что они ощутили первым – запах или звук? И то, и другое сначала было бесконечно малым, рассеянным. И звук, и запах, казалось, странным образом расходились волнами по всему периметру леса. И звук, и запах медленно становились все интенсивнее, они смешивались между собой, запах и звук, сотканные из многих отдельных звуков и запахов.  Хруст, треск, грохот, тяжелые удары и шлепки, перемежаемые звуком хлыста, рассекающего воздух, и дробным звуком перемалываемого зерна, а еще тяжелое глотание, влажное чваканье, бульканье, звук ревущего потока, полного пузырей и зловонных газов, неожиданных всплесков и взрывов, бурления и фырканья. Запах был хуже и агрессивнее, чем звук. Это был жидкий запах гниения, червивый дух заброшенной урны, запах засорившихся сточных труб, нестираных трусов, смешанный с запахом тухлых яиц, и плесневелых сгнивших ковров, и старого, плотного от грязи, матраса. Здоровые запахи и звуки леса, такие новые для них, – перегноя и листьев, шерсти и перьев медленно гасли, подобно фонарям, по мере того как густая атмосфера существа заполняла пространство. Две маленькие девочки посмотрели друг на друга и взялись за руки. Не говоря ни слова, следуя инстинктам, они вдвоем залезли за ствол поваленного дерева и задрожали, когда существо показалось им на глаза.

Сначала вдалеке между деревьями стала видна его голова. Треугольное лицо напоминало маску из резины или сморщенной плоти, натянутую на проросшую луковицу черепа. Вместе это было похоже на чудовищную репу.  Она была цвета содранной с костей плоти, изъеденной червями, выражение не было ни хищным, ни гневным, но личиной чистого страдания. Самой заметной частью лица был огромный рот, плотно сжатый, как от боли, с низко-низко опущенными уголками. Тонкие губы были едва заметны, будто следы от ударов хлыстом. У существа были невидящие белые непрозрачные глаза, окруженные бахромой мясистых ресниц и бровями, похожими на щупальца актиний. Движущееся в сторону девочек лицо было опущено низко к земле и располагалось  между коротких, толстых и сильных, как-то раскоряченных, предплечий. Это был чудовищный гибрид монструозной прачки и доисторического ящера. Плоть на руках выглядела блестящей и пестрой, с множеством оттенков – от зеленого  цвета плесени  до коричневой красноты сырой печени и белизны сухой гнили.

Остальные части этого огромного тела казались склеенными вместе, как невысохшее папье-маше или панцирь из камней, травы и веток, какие носят на себе ручейники. По форме и структуре оно напоминало человеческие испражнения – нечто продолговатое, временное, разваливающееся. Оно состояло из вонючего мяса и гниющей зелени, но между ними видны были еще обрывки и фрагменты предметов, сделанных человеком: куски проволоки, проводов, грязные мокрые тряпки для мытья посуды, металлические губки, забитые остатками пищи со сковородок, ржавые гайки и болты. У него было множество безвольных обрубков и культей, отдаленно напоминающих очень тонкие ноги. Они торчали из его уродливого тела со всех сторон, колеблясь и трясясь  подобно присоскам у гусеницы или бахроме сороконожки. Оно продвигалось все дальше и дальше, причудливо изгибаясь и круша все на своем пути, включая кусты, однако избегая столкновения с крупными деревьями, меж которых оно неуклюже протискивалось, обвивая их. Девочки наблюдали, зачарованные, как оно, встретив острый камень или тонкий древесный ствол, вдруг разделялось на два или три червеобразных отростка и, подобно слизню, медленно огибало препятствие, мелко вздрагивало и вновь соединялось в одно целое. Это движение было мучительно медленным, вонючим и, очевидно, очень болезненным – помимо бульканья и чавканья существо издавало громкие стоны и скулило. Детям подумалось, что оно незрячее или, по меньшей мере, подслеповато. Существо с сопровождающим его смрадом проползло в нескольких шагах от древесного ствола, согбенное, оставляя за собой густой след из кровавой слизи и мертвой листвы, истлевшей до хрупких растительных скелетов. Волочащийся за ним хвост был плоским и тупым, матово-прозрачным, как тело земляного червя.

Когда оно пропало из вида, Пенни и Примроуз, сидевшие на мху и палых листья, крепко обнялись, вздрагивая от всхлипов. Затем, держась за руки, они поднялись и, все еще безмолвные, посмотрели на этот путь разрушения и тлена, который причудливо петлял по лесу. Они вернулись назад, рука об руку, не оборачиваясь. Они боялись, что плетеная калитка, лужайка, каменные ступени, балюстрада, терраса и особняк таинственным образом изменились или просто исчезли. Однако все было как прежде: мальчики все еще играли в футбол перед домом, группка девочек прыгала через скакалку и весело пела на гравии террасы. Пенни и Примроуз разомкнули ладони и вошли в дом.

Больше они друг с другом не говорили.

На следующий день их разделили и отправили в незнакомые семьи. Примроуз попала на молочную ферму, а Пенни – в дом пастора. Они провели там не очень много времени, хотя для них оно тянулось бесконечно. Чужие семьи казались девочкам фантастическими мирами, где они оказались по ошибке, не зная ни физических, ни социальных законов, по которым эти миры существовали. Позже, когда они думали об эвакуации, воспоминания  были похожи на сны, которые ускользают поутру, а потом, через время, возвращаются в отдельных эпизодах. Так, Примроуз помнила звук молока, льющегося в ведро, а Пенни думала о пустых корсетах викариевой жены, висящих в ряд, как пустые грудные клетки. Они помнили пушистые головки одуванчиков, однако это то, что можно помнить откуда угодно. И совершенно иначе они помнили существо, которое увидели в лесу, — они помнили его, как помнят редкие ночные кошмары, осязаемые, как сама жизнь. Это был не фантазм и не смутная непрочная картинка. (Хотя, что есть сны, если не сама жизнь?). Да, они помнили все совершенно ясно и четко: плоть, смрад, грохот и чавкающее шуршание, и память эта тревожила их, отдавалось эхом в их растущих ушных раковинах. В воспоминании, как в кошмаре, они ощущали, что не могут выбраться, убежать, очнуться – все это было реальностью.

Они вернулись назад слишком рано, как многие эвакуированные. Им пришлось пройти через все тяготы войны в большом городе — бомбардировки, авианалеты, зарево и вой сирен по ночам. Виды знакомых улиц менялись на глазах, воронки разверзались в их мире, хороня новых мертвецов. Обе потеряли отцов. Отец Примроуз служил в действующей армии и погиб в самом конце войны — он был на борту переполненного военного судна, затонувшего на Дальнем Востоке. Отец Пенни, который был гораздо старше, во время войны работал в добровольческой пожарной службе и погиб в страшном пожаре в доках Ост-Индской компании на Темзе, пытаясь выкачать из старенького брандспойта быстро испаряющуюся воду. Память о них ускользала, и девочки не могли восстановить в сознании образы этих мужчин – сгоревшего и утонувшего. Примроуз видела пустую улыбку под козырьком цвета хаки, потому что у матери остался снимок. Пенни казалось, что она помнит отца уже седым, отряхивающим пепел с ботинок и отворотов брюк, перед тем как надеть свою железную каску и выйти за дверь. Ей казалось, она помнит затаенный страх на его уставшем лице, и как он затем вдруг нахмуривается, и страх сменяет решимость. Они обе помнили о них очень мало.

После войны их судьбы складывались по-разному и вместе с тем очень похоже. Овдовевшая мать Пенни приняла аскезу скорби и скрылась от всего мира за плотным коконом из темных штор. Она двигалась жестко и резко, как автомат, и все время читала стихи. Мать Примроуз вышла замуж во второй раз, ее избранником стал один из многих поклонников, визитеров и партнеров по танцам, появившихся еще до того, как корабль пошел ко дну. Она родила ему пятерых детей, обзавелась варикозными венами и кашлем заядлой курильщицы. Когда ее светлые волосы поблекли, она начала красить их в ядовито-белый блонд. Обе, Пенни и Примроуз, были единственными детьми своих отцов, и теперь, из-за войны, жили в неполных или ненастоящих семьях. Пенни регулярно и безответно влюблялась в своих учителей литературы и, в конечном итоге, оказалась достаточно умна, чтобы попасть в университет, где выбрала предметом своего интереса детскую возрастную психологию. У Примроуз было очень скромное образование. Ей не так часто удавалось посещать школьные уроки, потому что она должна была приглядывать за братьями и сестрами. Как и ее мать, она начала красить свои золотистые кудри пергидролью, когда они стали седеть и приобрели мышиный оттенок. Она стала толстой, а Пенни стала худой. Ни одна, ни другая так и не вышли замуж. Пенни стала детским психологом, она работала с изнасилованными, забытыми, изломанными и брошенными. Примроуз делала разное: работала буфетчицей, продавщицей, помогала на благотворительных церковных ярмарках и собраниях Армии Спасения. А еще она открыла в себе талант рассказчицы. Она превратилась в тетушку Примроуз, и у нее был свой репертуар. Ее приглашали рассказывать сказки в детских садиках и развлекать ребятню на праздниках. Она пользовалась большой популярностью в Хэллоуин, и у нее даже была небольшая сцена с рядком пластиковых стульев в местном торговом центре, где она приглядывала за детишками обремененных покупками матрон, рассказывая им разные истории с малой толикой ужасов, что заставляли малышей визжать от восторга.

Старый особняк накапливал годы иначе. За время, которое потребовалось девочкам, чтобы стать взрослыми женщинами, дом передали во владение государства, что превратило его в живой музей, все еще населенный предками тех, кто его закладывал и затем разрушал, делал пристройки и перекрывал старые коридоры. В отведенное время здесь устраивались экскурсии с гидом. В такие часы бальный зал, уютные гостиные и личные спальни перегораживались кривыми латунными стойками, между которых были натянуты алые витые канаты. Скучающие и любопытствующие туристы глазели на кровати с четырьмя столбиками и на кресла «фотеил», обитые розовым шелком, на фотографии королевской семьи времен войны в серебряных рамках, на растрескавшиеся портреты эпохи Ренессанса и Просвещения, с которых смотрели давно умершие королевы и напыщенные или задумчивые предки обитателей дома. В зале, где эвакуированные дети когда-то завтракали и обедали, устроили экспозицию, посвященную истории особняка — там были большие постеры, стеклянные витрины, маленькие таблички с пояснительными заметками, копии старых дневников и записи из архивов. Там были репродукции известных полотен, которые здесь прятали во время войны. Там была памятная плита с именами тех, кто принадлежал этому дому и погиб во Второй Мировой: садовник, помощник садовника, шофер и средний сын хозяина. Там были снимки коек военного госпиталя и медсестер, катящих инвалидные кресла по поместью. Но нигде не было ни единого упоминания об эвакуированных детях, чье присутствие здесь оказалось слишком кратким, чтобы оставить какие-то следы.

Две женщины встретились в этой самой комнате осенним днем 1984 года. Они обе пришли с группой посетителей, что растянулась в длинную перешептывающуюся цепочку позади экскурсовода. Вместо того чтобы подслушивать подробности частной жизни леди и джентльменов, чьи опрятные вещи лежали повсюду на кофейных столиках и секретерах, они задержались возле фотографий и дневниковых записей. Они обходили зал, каждая сама по себе, в разных направлениях, еще не зная о присутствии друг друга. Этой весной с разницей в неделю умерли их матери, хотя они и не знали об этом совпадении. Их обоих эта потеря заставила подумать об отпуске, и обе выбрали эту сторону света. На Пенни был темно-серый брючный костюм и черная вельветовая шляпка. Примроуз носила длинную вязаную кофту в цветочек, накинутую на розовый с желтым отливом кашемировый свитер, который был надет поверх длинной шуршащей юбки с эластичной талией, похожей на гобелен в горчичных тонах. У нее были массивные бедра и грудь. Они столкнулись лишь потому, что обе в один и тот же момент буквально краем глаза заметили изображение в книге, похожей на средневековый манускрипт. Примроуз решила, что это действительно старая книга, в то время как Пенни распознала в ней том девятнадцатого века, лишь имитирующий старину. Там был нарисован рыцарь в лесу, занесший меч над чем-то или кем-то, что собирался сокрушить. Рыцарь сиял на выгнутой части страницы, свет делал заметным позолоту на его шлеме и эфесе меча. Однако было невозможно разглядеть то, чему суждено погибнуть от его удара. Плохой видимости было несколько причин: во-первых, мешали буйные заросли, изображенные на картинке, второй же причиной было само расположение книги в витрине — враг или жертва оказался в густой тени.

Ни одна из них не могла прочесть древних (или псевдодревних) букв рядом с картинкой. Внизу, под книгой, на выцветшей полоске бумаги было слабо пропечатанное объяснение, точнее, описание книги. Им пришлось наклониться, чтобы прочесть его и разглядеть то, что, подобно червю, прокладывало свой путь в глубину книги или из нее, из глубоко скрытого корешка-позвонка. Именно так они увидели лица друг друга, близко сдвинутые над стеклом, которое было одновременно прозрачным и отражающим. Этим прозрачным отраженным лицам недоставало деталей — растрескавшейся помады на губах, мешков под глазами, резких линий морщин, —  и выглядели они одновременно моложе и серее — призрачно. Потому они и узнали друг друга, как могли не узнать, глядя в реальность — пухлое лицо к тощему. Они выдохнули забытые имена — Пенни, Примроуз, и тепло их дыхания затуманило стекло, скрыв  рыцаря и его противника. «Я чуть не умерла», «я чуть не обмочилась», говорили после друг другу Пенни и Примроуз. Обе в тот момент испытали чувство полного и оглушительного шока. Однако они остались стоять там, близко склонив головы, с трясущимися ногами и подгибающимися коленями, и прочли заметку, в которой говорилось об Омерзительном Черве, который, по легенде, разносил скверну по всей округе и не единожды бывал убит наследниками этого поместья, сэром Лайонелом, сэром Борисом, сэром Гиллемом. Червь, продолжал автор заметки, был Английским Червем, не европейским драконом, и, как и многие другие черви, не имел крыльев. В некоторых свидетельствах утверждалось, что у него есть рудиментарные ноги, руки или стопы. В других он представал лишенным конечностей. Он обладал, в чудовищной форме, той же способностью, что обычные дождевые черви — отращивать новые головы или туловища, если был разрублен или разделен, так что два или больше новых червей появлялись взамен одного. Вот почему, будучи столь часто поверженным и убитым, он продолжал являться людям. Были очевидцы, встречавшие его с выводком слизней поменьше, однако это могли быть лишь его собственные ожившие части. Прикрепленная к обивке витрины канцелярскими кнопками, заметка, казалось, не ограничивалась этим текстом, но продолжалась где-то дальше, за пределами видимости — скрытая от любопытных глаз.

Леди были англичанками, и единственным средством, о котором они подумали, чтобы оправиться от полученного шока, была чашка чая. В бывшей конюшне позади большого дома расположился кафетерий. Они безмолвно стояли там бок о бок, схватившись за яркие пластиковые подносы с крупными цветами шиповника, на которых лежали сдобные булочки, отличный малиновый джем в крохотных баночках и небольшие упаковки со сливочным маслом.

— В войну невозможно было достать  масло или хороший джем, — сказала негромко Примроуз, когда они нашли столик в углу.

Она сказала, что военные пайки сделали ее постоянно голодной, и худенькая Пенни согласилась — ее тоже, сливочное масло до сих пор казалось лакомством.

Они осторожно осматривали друг друга и приглушенными голосами делились фрагментами своей биографии. Примроуз подумала, что Пении выглядит изможденной, а Пенни подумала, что Примроуз выглядит потрепанной. Они установили цепь совпадений: погибшие отцы, обе не замужем, профессии, связанные с заботой о детях, недавняя смерть матерей. И вот, кружа, как два загонщика, они наконец добрались до существа в лесу. Они аккуратно обсудили особняк. Примроуз оценила качество ковров. Пенни сказала о том, как приятно было увидеть старые картины на своем месте. Примроуз заметила: как забавно – там была вся эта история, но ни одного упоминания о том, что они, дети, были здесь. Пенни подтвердила: да, там была история семьи и раненые солдаты, но не они, должно быть, они были слишком незначительными. Слишком маленькими, кивнула Примроуз, не вполне понимая, что именно она под этим подразумевает. Удивительно, сказала Пенни, что они встретили друг друга прямо рядом с этой книгой, с этой картинкой. Жутковато, отозвалась Примроуз тихим-тихим тоненьким голосом, не глядя на Пенни. Мы видели это существо. Когда ушли в лес.

Да, сказала Пенни. Мы видели его.

Ты когда-нибудь задумывалась о том, спросила Примроуз, действительно ли мы его видели?

Ни на мгновенье, сказала Пенни. То есть, я не знаю, что это было, но всегда была уверена, что мы его видели.

Ты все помнишь?

Это было ужасное создание, и да, я помню все, нет ни одной мелочи, которую я смогла бы позабыть. Хотя в последнее время я забываю все подряд, сказала Пенни тихим голосом, исчезающим голосом.

Ты когда-нибудь рассказывала кому-нибудь об этом, спросила Примроуз жадно, наклоняясь ближе к ней и одной рукой ухватившись за край стола.

Нет, ответила Пении. Она не рассказывала. Она сказала, кто бы поверил ей, поверил им?

Я так и думала, кивнула Примроуз. Я тоже об этом не рассказывала. Но оно застряло у меня в мозгах, как паразит в кишках. И думаю, ничего хорошего для меня из этого не вышло.

Как и для меня, сказала Пенни. Ничего хорошего. Я думала об этом, обратилась она к стареющей женщине напротив, чье лицо под выкрашенными золотистыми кудрями заметно дрожало. Я думаю… думаю, что есть создания более реальные, чем мы, но обычно наши пути не пересекаются – мы ходим разными дорогами. Быть может, в плохие времена мы попадаем в их мир или замечаем, что они делают в нашем.

Примроуз энергично закивала. Она выглядела так, будто находила утешение в этом разговоре, и Пенни, для которой ничего утешительного в нем не было, болезненно поморщилась.

— Иногда мне кажется, эта штука прикончила меня, — сказала Пенни Примроуз вдруг пробившимся детским голосом. Этот голос вызвал у Примроуз несмелую и испуганную улыбку маленькой девочки, которая совсем не выглядела улыбкой на ее потрепанном лице. Примроуз сказала:

— Но это прикончило ее, ту малышку, так ведь? Она стояла прямо у него на пути, да? И когда оно исчезло, ее нигде не было. Так все случилось?

— Никто никогда не спрашивал о ней, не искал ее, — сказала Пении.

— Я размышляла о том, не придумали ли мы ее, — сказала Примроуз. – Но я не делала этого, мы не делали. Она была реальной.

— Ее звали Элис.

— Через «и».

Они помнили хаос, отвратительный хаос, но ничего такого, что могло раньше быть упрямой маленькой девочкой по имени Элис или ее частью, или тем, что ей принадлежало.

Примроуз томно пожала плечами, испустила тяжелый вздох и поправила складки жира под одеждой.

— Что ж, в любом случае теперь мы знаем, что мы не сумасшедшие, — сказала она. – С нами случилось нечто загадочное, но мы это не выдумали. Это была не иллюзия. Так что хорошо, что мы встретились: теперь не нужно беспокоиться, что мы свихнулись, так ведь? Можно, так скажем, жить дальше.

Они условились вместе поужинать следующим вечером. Женщины остановились в разных гостиницах, и им не пришло в голову обменяться адресами. Они выбрали ресторан на рыночной площади ближнего городка — «Горячий горшочек Серафины», и время – семь тридцать. Они даже не обсуждали идею провести день вместе. Примроуз поехала на автобусную экскурсию, а Пенни попросила упаковать ей несколько сэндвичей и отправилась на длинную одинокую прогулку. На улице было серо, время от времени принимался мелкий дождь. Обе вернулись с головной болью, вскипятили воду и заварили себе чай из чайных пакетиков, которые были в номере. Они сели на краешек кроватей. На кровати Пенни было покрывало с чрезмерно пышными, напоминающими капусту, розами. Кровать Примроуз была накрыта пуховым одеялом в черно-белую клетку. Они включили телевизор, посмотрели одно и то же шоу, слушая один и тот же неестественно веселый смех. Пенни особенно тщательно, почти свирепо помылась в своей крошечной ванной, Примроуз медленно переодела белье и натянула свежие колготки. Где-то между шкафом и ванной Пенни заметила какой-то серый дым, наполняющий комнату. Роясь в сумке в поисках чистой блузки, Примроуз ощутила головокружение, как будто ковер у нее под ногами вдруг завертелся. Женщины спросили себя, что они скажут друг другу? А затем, будто запыхавшись, тяжело сели на краешек узкой кровати. «Почему?» лихорадочно крутилось у Пенни в голове, «Почему?» резко спросила себя Пенни. Примроуз опустила блузку и прибавила звук. Пенни смогла дойти до окна. Из ее номера открывался романтический вид на болота, которые простирались так далеко, что, казалось, обрубали небо. Вечер загипнотизировал ее – земля была черна и свет из дома едва разгонял мрак, будто тая под его натиском.

Часы дошли до отметки семь тридцать и побежали дальше, но женщины не двинулись с места. Обе смутно представляли себе, как другая ждет за столом, смотрит на открывающуюся и закрывающуюся дверь. Ни одна не пошевелилась. Что тут еще можно сказать, думали они рассеянно. У них была привычка не задавать себе слишком много вопросов, они научились этому за годы.

*

На следующий день обеих одолевали – очень смутно — мысли о лесе. Это был весенний день, хороший день для прогулки в лесу: вчерашние дождевые облака исчезли под напором ясного солнечного света, гулял легкий ветерок, стало теплее. Пенни подумала о лесе, надела свои прогулочные туфли и отправилась, как бы намеренно, в противоположную сторону. Примроуз не была одарена способностью к логическим умозаключениям. Она сидела за обильным английским завтраком – с беконом и грибами, тостами с медом, и позволяла предчувствию леса бежать по телу, покалывая и покрывая мурашками ее кожу. Лес, реальный и воображаемый, до и после того, как она вошла туда с Пении, был одинаково предметом любопытства и беспокойства, переходящего в кошмар. Свет в лесу был золотым и в то же время заставлял отбрасывать глубокие тени, он был совсем не похож на свет в городе и даже на зарево бомбежек. Золото и тени были переплетены в обещание жизни. То, что они видели, было бесформенными и вонючим, но лес по-прежнему манил.

Не проговаривая в голове фразу «я пойду туда», Примроуз приняла решение пластически – села прямее за столом, сдвинула колени и сжала ладони в кулаки. И она прямиком отправилась туда, согретая обильным завтраком. Примроуз прибыла на место с первой же туристической группой, когда утреннее солнце поднялось выше, и быстро отстала, чтобы пройти путем, который они выбрали много лет назад – через лужайку и потом сквозь плетеную калитку.

Лес почти не изменился – лишь казался гуще и приветливее, одетый в молодую зелень. Тело Примроуз выбрало направление, противоположное тому, в каком они пошли в прошлый раз. Свежий папоротник быстро и змеисто распускал свои листья. Вчерашний дождь еще блестел на мягкой поросли орешника и ниточках паутины. Высоко над ней и в дебрях позади тонкие птичьи горлышки выводили трели и щебетали, в их голосах звучали завораживающая агрессия борьбы за территорию и мужское самоутверждение, но для Примроуз это был просто хор. Она услышала стрекот и заметила вспышку нежно-розового в перьях и мерцание голубого. Она не очень хорошо различала птиц. Она могла определить малиновку – та, что скачет с ветки на ветку; черного дрозда – сияет, как гагат; и синицу ­– вертится, как акробат, мягкая, голубая с желтым, крошечный комок яростной воли к жизни. Примроуз неумолимо двигалась вперед, постоянно отвлекаясь на мельтешение и блеск, которые замечала краем глаза. Она нашла островок мха, покрытый примулами, которые она узнала и смутно – в глубине сердца, что билось в груди – приняла за хороший знак, за личный знак[1]. Она сорвала несколько цветков, провела пальцами по бледным лепесткам, зарылась в них носом и вдохнула тонкий, чистый медовый аромат – весенний мед, без летнего жужжания и шума. В цветах Примроуз разбиралась лучше, чем в птицах, потому что, когда она была маленькой, на школьных полках лежали «Цветочные феи» — с подробно нарисованными кислицей, звездчаткой, бедренцом и жимолостью – растениями, которых она никогда не видела в реальной жизни и которые были окружены симпатичными маленькими созданиями, танцующими и прыгающими по страницам. Все они были детьми, от крошечных младенцев до мальчиков и девочек, одетых в голубое и золотое, охру и фуксию тех же оттенков, что цветы с фруктами – утонченные фантазии о тайной жизни растений. Теперь по мере того, как она шла, Примроуз замечала и узнавала их ­– ветреницу и переступень, черноголовку и яснотку. И, несмотря на то, где находилась, она ощущала приятное обволакивающее чувство невидимой жизни, что шла вокруг ­– среди веток и трав. Да, Примроуз ощущала его, несмотря на то, где она была, несмотря на то, что не забыла увиденное здесь. Она чуть прикрыла глаза. Солнечный свет вспыхивал и колебался, вспыхивал и колебался. Она видела повсюду блеск и мерцание. Она видела участки ярко-голубого высоко между стволами и как свет разливается вокруг них.

Она остановилась. Ей не нравился звук ее собственного тяжелого дыхания. Она была не в форме. Затем она заметила стремительное движение в кустах папоротника, крутящуюся огненную вспышку меха,  через секунду уже подрагивающую на дереве. Она увидела белку, рыжую белку, глядящую на нее с толстого сука. Ей нужно было присесть, потому что неожиданно она вспомнила о матери. Она тяжело опустилась на холмик, поросший травой. Она вспомнила их всех: Орешкина, Болванчика, Воришку и Мышку-соню, Тритона-пижона и Лягушонка Ферди. Ее мать не рассказывала историй и не открывала двери в далекие миры, но у нее были умелые руки. Каждое Рождество во время войны, когда игрушек, как и хороших тканей, было не достать, Примроуз, проснувшись, находила в чулке новое чудаковатое создание из искусственного меха с пуговицами вместо глаз и жесткими коготками или, в случае с амфибиями, сделанное из кусочков тафты и атласа. В них было какое-то волшебство, искусство. Плюшевая белка несла в себе самую суть белки, лиса была настороженной, тритон – скользким. Они не носили антропоморфных жакетиков или шапочек, и потому ей было легче наделить их характером и привычками.  Она верила в Санта-Клауса, и открытие, что игрушки делает мать, означало исчезновение магии. Это стало для нее ударом. Она не могла заставить себя испытывать благодарность за мастерство и воображение , так несвойственные ее легкомысленной маме. Созданий становилось все больше. Паук, Бэмби. По ночам она сама себе рассказывала истории о женщине-девочке, чародейке из волшебного леса, которую любила и защищала армия мудрых, нежных животных. Она спала, окопавшись в куче мягких игрушек, подобно дому, который на время блица был обложен невероятным количеством мешков с песком.

С некоторым разочарованием Примроуз отметила, что рыжая белка жилистей и больше напоминает крысу, чем ее серые городские кузины. Однако она знала, что эта была особенной и редкой, и когда белка стала прыгать с ветки на ветку – пушистый хвост мелькает сверху, будто парус, крошечные лапки хватаются за кору, – Примроуз последовала за ней, как если бы белка была посланником. Она приведет ее в центр, подумалось Примроуз, ей нужно добраться до сердца леса. Пушистое создание могло с легкостью скрыться, подумала она, но этого не произошло. Белка мешкала, сидя на ветках, принюхивалась и тревожно смотрела на Примроуз, ожидая ее. Женщина пробралась сквозь кусты ежевики в более густую зеленую тень. Одежда и кожа покрылись пятнами от ягод. Она начала рассказывать себе историю о непоколебимой Примроуз, которая не сдается, прокладывая себе путь к центру. У нее должна была быть причина, чтобы прийти сюда, и это было что-то, что имеет отношение к сердцевине леса. Все ее детские истории рассказывались от третьего лица. «Она не была напугана». «Она встретила диких зверей. Они сжались от страха». Ее колготки порвались, туфли испачкались, дыхание стало тяжелее. Она смяла колокольчики и заметила зловещие клобуки калл.

Она понятия не имела, где находится и как далеко зашла, но решила, что полянка, на которой она оказалась, и есть сердце леса. Белка остановилась и теперь скакала вверх и вниз по одному и тому же дереву. Здесь был небольшой холм, покрытый мхом, который, если приложить немного фантазии,  чем-то отдаленно напоминал трон. Она села на него. «Она дошла до центра и воссела на кресло из мха».

Что теперь?

Она не забыла, что они видели: пустое несчастное лицо, сильные когти, тягучее разнородное тело, накопившееся разложение и распад. Она пришла сюда не для того, чтобы найти его или сразиться с ним, но потому, что она знала – оно здесь. Всю свою жизнь Примроуз знала, что девочкой побывала в волшебном лесу. Она знала, что лес был источником кошмаров. Она никогда не пугала маленьких, которых развлекала в детских садиках, на вечеринках и в школах историями о детях, потерявшихся в лесу. Она пугала их мерзкими созданиями, что выползают из сливного отверстия, готовы выбраться из унитаза или стучатся по ночам в окно, и рассказывала, как их побеждает волшебство и смелость. Там были гоблины, поджидающие на темных городских свалках под фонарем. Но лес в ее сказках оставался местом с романтическим ореолом, с яркими красками, тайной невидимой жизнью, цветочными феями и другими магическими существами. Это было место, где настоящие капли росы на настоящих листьях щавеля назывались блестками и бусинками. Примроуз знала, что все это очарование и существо, которое они видели, имеют одну природу, блеск и запах тлена происходят из одного источника. Она сделала это место безопасным для маленьких, ограничив их знание описаниями спокойных и милых картинок. Она не смотрела на то, что знала сама – не стоило этого делать. Но она знала, что знает, смущенно призналась себе Примроуз.

Что теперь?

Она сидела на мху, и голос у нее в голове говорил: «Я хочу домой». Она услышала, как из горла у нее вырвался горький и очень взрослый смешок – ведь что такое дом? Что она знала о доме?

Место, где она жила, находилось над китайской забегаловкой. У нее был опасный уголок с посудой, где она готовила, кровать, вешалка для одежды, кресло, продавленное поколениями тел, что сидели на нем.  Она подумала  об этом месте – все в блеклых коричнево-серых тонах, кольца пара, поднимающиеся из китайской кухни внизу, запахи тушеной свинины и кипящего куриного бульона. Дом был эфемерен настолько же, насколько крепкие ветки и корни в лесу были реальны, там не было ни медовых примул, ни блесток и бусинок росы. Мягкие игрушки – те из них, что остались – были свалены на кровати и на ковре, мех потрепан, прежний живой взгляд исчез из поцарапанных пуговичных глаз. Она подумала о том, что человек полагает реальным, сидя здесь, в центре – на троне из мха. Когда мама, всхлипывая и шмыгая носом, зашла, чтобы сказать, что папа мертв, Примроуз была занята мыслями о том, какой пудинг будет на десерт – тапиока или семолина ­­– и будет ли в нем джем, и потом последовательно перешла к тому, как ужасно мама выглядела и как у нее тек нос. Ей подумалось, будто бы именно это она собиралась в него добавить. Она вспомнила семолину, которую ела в тот день, с водянистым ежевичным джемом, вспомнила его вкус и текстуру – было ли все это реальным, было ли это домом? Позднее она выдумала картинку – лазурное море в жаркой дымке под золотым солнцем, фонтаны брызг поднимаются от кипучей морской воды, которая поглощает тонущий корабль отца. Картинка была очень красивой, но не была реальной. Она не могла вспомнить отца. Она помнила существо в лесу и помнила Элис. Она запомнила слова Пенни про «вещи, которые более реальны, чем мы сами». Она встретила одну такую. Здесь, в середине леса, звук ручья был более реальным, чем семолина, потому что Примроуз была в месте, где подобные вещи правят. Слово, которое она наконец нашла было «править». Она поняла что-то, но не знала, что именно. Ей ужасно хотелось домой, и в то же время ей хотелось никогда больше не двигаться. Свет, пробивающийся сквозь густую листву, был таким приятным. Белка дернула хвостом и внезапно снова бросилась скакать с ветки на ветку. Женщина неуклюже встала на ноги и облизнула ежевичные царапины на тыльных сторонах ладоней.

Пенни пошла путем, который должен был идти в противоположном от леса направлении. Она шла очень уверенно, держась живых изгородей и тропинок по краю поля, время от времени перебираясь через калитки и ограды.  Всю первую половину прогулки она смотрела себе под ноги и прислушивалась лишь к звукам собственных шагов – к шуршанию колосков и хрусту гравия под ногами. Она небрежно смяла туфлей горошек и звездчатку и оглянулась посмотреть на разрушения, которые оставила после себя. Она помнила то существо. Помнила его ясно и неотступно. Почему она вообще снова здесь оказалась, если не может от этого отделаться? Но она пошла дальше, замечая и не замечая, что тропинка меняет направление из-за неровных форм ближних полей и самого окружающего ландшафта, который изгибался в форме серпа. По мере того, как день тянулся к своей середине, она ускорила шаг и подняла глаза, любуясь свежей пшеницей на распаханной земле и далеким полетом жаворонка. Когда она увидела лес на горизонте, она уже знала, что это тот самый лес, несмотря на то что видела его с непривычного ракурса. Он расположился на небольшом холме конической формы, теснясь на вершине, будто бы связанный и удерживаемый невидимыми кольцами силы. Деревья стояли густо и влекли к себе. К тому времени, как она дошла туда, начало смеркаться. Тени становились плотнее, темные участки непричесанного подлеска стали еще темнее. Она поднялась по склону и перелезла через неожиданно возникшую изгородь.

Как только она оказалась внутри, она стала двигаться очень осторожно, будто на нее охотились или она сама охотилась. Она стояла неподвижно и втягивала воздух, пытаясь уловить знакомый запах гнили, она прислушивалась к звукам леса – деревьям и существам, населяющим их, — пытаясь вычленить треск и чвакающее скольжение. Она чувствовала гниль, но это был нормальный лесной запах: стебли и листья возвращались назад к земле. Она слышала звуки. Не пение птиц – для них был слишком поздний час, — но причудливое и пронзительное кваканье, потрескивание, трепетную дрожь какого-то создания. Она слышала собственное сердцебиение в сгущающемся коричневом воздухе.

Она сделала ставку на свободу и ушла в другую сторону, но это решение привело ее сюда – и она знала, что так и случится. Было бесполезно искать знакомые деревья или кочки. В их распоряжении была целая жизнь, ее жизнь, чтобы измениться до неузнаваемости. Она начала думать и заметила темные туннели в подлеске, где нечто могло ползти и перекатываться. Раздавленные молодые побеги, сломанные ветки и лапки папоротника – но следы не очень свежие. В терновнике застряли хрупкие бесцветные куски влажной шерсти или меха. Она посмотрела в эти проходы и заметила, где содранные куски висели гуще всего. Пенни заставила себя пойти в темноту, она спотыкалась и время от времени ей приходилось ползти на коленях. Опустилась тяжелая мертвая тишина. Она находила вещи, которые помнила: червяки вязальной пряжи, развалившаяся тряпка для мытья посуды, обрывки газет. Она нашла странные сосискообразные куски какой-то оболочки, в которых были волосы, обломки костей и другие неодушевленные предметы.  Они напоминали монструозные совиные погадки, или комки шерсти в форме кишок, которые отрыгивают кошки. Пенни шла вперед, отводя осторожными пальцами в сторону сплетения шиповника и жесткие стебли. Оно было здесь, но как давно? Она остановилась и снова втянула воздух и прислушалась, но не уловила ничего, кроме звуков и запахов дремлющего леса.

Довольно неожиданно для себя она вышла к месту, которое помнила. Поляна стала шире, деревья – толще, но поваленный ствол, за которым они прятались, был все еще здесь. Место можно было принять за призрак лагеря. Деревья вокруг были увешаны лоскутами лент и флажков, которые напоминали рваные и обожженные знамена в часовне особняка – с их коричневыми пятнами земли или крови. Оно было здесь, оно никогда никуда не уходило. Пенни стала медленно, сомнамбулически поворачиваться в поисках других следов, наблюдая за собой со стороны, как это бывает во сне. Она обнаружила искусственный черепаховый гребень, пуговичку от ботинка с металлической ножкой.  Она нашла свежий птичий скелет – сплющенный ударом, с несколькими приставшими перышками. Она нашла разнородные черепки и несколько зубов разных размеров и форм. Она нашла рассыпанные вокруг, наполовину скрытые корнями, маленькие косточки в пятнах зелени, все еще мерцающие белым, – крошечные пальцы ног и рук, ребро и, наконец, то, что могло быть черепной коробкой и надбровной дугой. Она подумала о том, чтобы положить их в свой рюкзак, а затем подумала, что не может, и сложила их у корней падуба. Она не была анатомом. Некоторые из костей, по крайней мере маленьких, могли принадлежать лисице или барсуку.

Она села на землю, облокотившись спиной на поваленное дерево. Она подумала, что ей, наверно, нужно найти что-то, чем можно вырыть ямку, чтобы похоронить кости, но не двинулась с места. Она думала, сейчас я смотрю на себя, как обычно бывает в простом, ничем не угрожающем сне, но тогда – когда я увидела его – это был один из тех кошмаров, где ты внутри и не можешь убежать. За исключением того факта, что то был не сон.

Именно встреча с Существом  привела ее к тому, чтобы профессионально работать со снами. Что-то фантастическое, нереальное двигалось, перекатывалось, ранило себя, оно неуклюже ввалилось в реальность, и она это видела. Она была читающим ребенком, но после встречи с Существом, она потеряла способность обживать привычную и чарующую книжную реальность. Она преуспела в изучении того, что недоступно взгляду. Она заинтересовалась мертвыми, которые населяли реальную историю. Ее завораживали невидимые силы, что заставляли молекулы двигаться, вызывали их слияние или распад. Она стала психотерапевтом, чтобы «быть полезной». На самом деле такое объяснение не было полным и точным. Краешек занавеса, что скрывал немыслимое, достаточно приоткрылся для нее, чтобы о нем помнить. Она была в его мире. Она неслучайно стала специализироваться на серьезных случаях детского аутизма, когда пациенты хихикали, бились или просто смотрели, сидя покорно и отсутствующе у нее на коленях, и не рассказывали ей о своих снах, не обсуждали планов. Мир, который они знали, был реальным. Иногда Пении думала, что это и есть единственный реальный мир, от которого их родители были по меньшей мере частично защищены. Кто-то должен был заниматься безнадежными вещами. Пенни чувствовала, что может. Большинство людей не могли. Она могла.

Все листья в лесу вдруг начали медленно дрожать, а затем хлопать. Издалека донеслись звуки чего-то тяжелого, неповоротливого, трясущегося. Пенни сидела очень тихо, ожидая его прихода. Она услышала знакомый глухой гул, ощутила знакомый запах. Оно пришло ниоткуда, оно было с обоих сторон, оно было повсюду,  Существо будто обхватило лес целиком или передвигалось разрозненными фрагментами, как описывалось в старой рукописи. Стало темно. То, что осталось видимым, не имело определенного цвета, ее окружали  оттенки чернильного и серого.

Сейчас, подумала Пенни, и вдруг хаос вокруг прекратился так же внезапно, как начался. Как будто Существо отвернулось. Она чувствовала, как стихает дрожь в кронах, как лес успокаивается. Неожиданно над верхушками деревьев поднялся бело-золотой диск и повис в небе, серебря края и сгущая тени. Пенни вспомнила отца стоящим в холодном свете полной луны и рассказывающим матери о том, что ночью прилетят бомбардировщики; то была ясная безоблачная ночь с сияющей полной луной. Он исчез в пылающей печи желто-красного рева, подумала тогда Пенни, или выдумала, или так ей сказали. Мать заставила ее уйти, прежде чем пожарный, принесший новости, начал говорить. Она, будто мышка, кралась по лестнице и  подслушивала возле дверных щелей, пытаясь разобрать сказанное – ей нужна была хотя бы часть реальности, чтобы причаститься истины и боли, что испытывала мать. Но мать не хотела или не могла выносить ее компании. Она ухватывала странные фразы из их разговора: «почти ничего не осталось», «останки не опознать», «никаких сомнений». Это был усталый джентльмен с пеплом на отворотах брюк. Устроили похороны. Пенни помнила свои мысли о том, что в гробу, который несли на плечах его друзья пожарные, нет ничего или почти ничего: они подняли его так легко, было так просто поставить его на транспортер крематория.

В те годы в Лондоне было затемнение, но мать продолжала жить за наглухо задернутыми шторами и тогда, когда война была давно окончена.

Она вспомнила, как кто-то приглашал ее на чай, чтобы взбодрить. Там были римские свечи и бенгальские огни, сбереженные еще с довоенных лет. Китайские фейерверки расставили в соусницы. Там был маленький конический Везувий из специальной бумаги с нарисованным на нем серо-розовым драконом. Он не производил ничего, кроме тихого шипения, пока они почти не перестали смотреть, а потом вдруг изверг столб сияющего вулканического пламени, который все рос и рос, пока не стал в пять или шесть раз больше первоначальной высоты. Затем все резко прекратилось, Везувий стал похож на комок седых волос или на очень старую какашку. Она заплакала. Это было невежливо с ее стороны. Люди старались для нее, а она не смогла ответить им тем же.

Кажется, луна освободила лес. Пенни встала и отряхнула с одежды прошлогоднюю листву. Она была готова к этому, и этого не произошло. Она не знала, хотела ли она бросить ему вызов  или просто убедиться, что оно выглядит именно так, как она его помнила. Она смутно ощущала разочарование из-за того, что лес отпустил ее. Однако она приняла это освобождение и, идя по зыбким дорожкам из лунного света, нашла путь назад по полям к своей деревне.

*

Женщины сели на один и тот же поезд, чтобы добраться до города, но не видели друг друга до тех пор, пока не сошли с него. Пассажиры суетились и спешили к выходу, опустив головы. Обе вспомнили, как во мгле военного времени они уезжали из этого места – ножки-прутики, противогазы в руках. Приблизившись к ограждению, они подняли головы – не в надежде, что их кто-то встречает, потому что их не могли встречать, а просто, чтобы понять, куда идти и что делать. Они заметили друг друга в пещерном сумраке вокзала – два бледных, узнаваемых овала, достаточно далеко друг от друга, чтобы избежать неловкого разговора или простого приветствия. В блеклом свете их черты были сведены к одинаковости темных глазниц и сжатых губ. Несколько мгновений они стояли и просто смотрели. В тот первый раз гробница вокзала была полна клубящегося пара, а воздух наполнен зернистой угольной сажей. Теперь они оставили позади гладкий тупоносый дизельный тягач, синий с золотым под слоем копоти. Они видели друг друга сквозь такую же черную вуаль, которой боль, скорбь, или отчаяние укрыли мир. Они смотрели друг другу в глаза и думали о невыразимой, неотступной тоске в лице существа, что видели в лесу. Каждая воспринимала другую как свидетеля, который делал Существо реальным, не позволял ускользнуть в комфорт мысли о том, что то было лишь разыгравшееся воображение, фантазия. И вот, они смотрели друг на друга – пусто и отчаянно, как будто не узнавая, – затем подняли сумки и влились в толпу.

Пенни обнаружила, что черная вуаль каким-то образом стала частью ее зрения. Она постоянно думала о лицах: о лице отца и о лице матери, которые как будто не удерживали своих форм в ее сознании. Лицо Примроуз, жизнерадостной маленькой девочки, лицо женщины, глядящей на нее из отражения в стекле витрины, заговорщицки смотрящей на нее через стол, накрытый к чаю. Светловолосая девочка Элис, заискивающая очаровательная улыбка. Наполовину человеческое лицо Существа. Она старалась, будто от этого зависело все на свете, вспомнить это лицо целиком и страдала, пытаясь мысленно в точности восстановить чудовищный провал рта, пустоту в его слепых, полных непереносимого горя глазах. Лица вокруг нее, настоящие лица, были лишь бледными дисками, затененными лунами. Ее пациенты приходили и уходили, потерянные дети, беспокойные, заточенные под масками отсутствия, или тревоги, или чрезмерного возбуждения. С каждым днем она все слабее отличала их друг от друга. Лицо Существа висело у нее в мозгу, ревностно отбирая все ее внимание, отвлекая от повседневных дел. Она вернулась в то место и не увидела его. Ей нужно было увидеть его. Ей нужно было увидеть, потому что оно было реальнее ее самой. Было бы лучше не видеть его даже мельком, но их пути пересеклись. Оно растоптало ее жизнь, высосало всю ее энергию, не заметив даже, кем или чем она была. Она должна пойти и встретиться с ним лицом к лицу. Что еще в этом есть? – спрашивала она себя и тут же отвечала – ничего.

Итак, Пенни поехала обратно. Она сидела одна в поезде, глядя, как за окнами проносятся поля. Она беспокойно дремала в той же гостинице, под тем же стеганым одеялом с капустообразными розами. Ночь показалась ей бесконечной. В этот раз она пошла старым путем ­– от особняка, через плетеную калитку. Она быстро нашла старую тропку, острый глаз легко отмечал следы его присутствия, его обломки. Скоро она вышла на знакомую поляну, где под деревом, нетронутая, все еще стояла ее пирамидка из крошечных косточек. Она едва слышно вздохнула, упала на колени и, прижавшись спиной к гниющей древесине упавшего ствола, стала безмолвно звать Существо. Практически сразу она ощутила смятение вокруг, увидела, как заволновались ветви, услышала грохот, почувствовала древний запах. Стоял серый, ничем не примечательный день. На секунду, когда шум и движение стали ощутимее, она прикрыла глаза. Когда оно явится, она посмотрит ему в лицо, она увидит, что это такое. Она спокойно сомкнула руки на коленях. Ее нервы расслабились, кровь замедлила ход. Она была готова.

Примроуз была в торговом центре, расставляла в кружок разноцветные пластиковые стулья. Ее суставы скрипели, когда она наклонялась. Снаружи лил дождь, но магазин был защищен, будто хрустальный замок под колпаком из стекла. Пол под стульями был покрыт пестрым мерцающим мрамором. Она стояла перед журчащим фонтаном, искусственный свет пробивался сквозь зеленую толщу воды, образую золотистые кольца вокруг отполированной гальки и монеток, брошенных «на счастье». Дети постепенно собирались около нее, мамы целовали их на прощанье, говорили им быть хорошими и тихими и слушать милую леди. У них в руках были прозрачные пластиковые стаканчики с ярким апельсиновым соком и печенье в серебристой фольге. Они были всех возможных цветов: черная кожа, коричневая кожа, розовая кожа, веснушчатая кожа, розовая кофта, желтая кофта, фиолетовый капюшон, алый капюшон. Некоторые улыбались, некоторые хныкали, третьи ерзали в нетерпении, другие были спокойны. Примроуз села на краешек фонтана. Она решила, что делать. Она улыбнулась своей самой лучшей, самой спокойной улыбкой и пригладила золотые локоны. Послушайте меня, сказала она, я расскажу вам что-то невероятное, историю, которую прежде никто не рассказывал.

Жили-были две маленькие девочки, которые видели или верили, что видели, существо в лесу…

A.S. Byatt. The Thing in the Forest, in: Little Black Book of Stories. Chatto & Windus, 2003 (hardback), ISBN 9780701173241; Vintage, 2004 (paperback), ISBN 9780099429951; 288 p.

[1] Примулы на англ. Primrose, то есть слово, абсолютно идентичное имени главной героини.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.