Смерти опыт первый: советская анимация как пространство рефлексии

Говоря о советской анимации, следует понимать, что история её – в подлинной уникальности и неподдельности – была на самом деле много кратче истории страны, в которой она была рождена. Все мультипликационные опыты 30–40-х – суть неприкрытое калькирование американской анимации, причём не только «Диснея», но и, скажем, мультипликационных подразделений «Парамаунт» (в качестве примера достаточно привести мультфильмы «Три мушкетёра» (реж. И. Иванов-Вано, студия «Союзмультфильм», 1938), «Лгунишка» (реж. И. Иванов-Вано, студия «Союзмультфильм», 1941) и «Бармалей (реж. Л. Амальрик, В. Полковников, студия «Союзмультфильм», 1941)) – собственно, как и во всём остальном мире, если говорить именно об индустрии анимации, а не об индивидуальных примерах авторской работы, будь то Старевич (Российская империя, позже – Франция) или Лотта Райнигер (Германия, позже – Великобритания). И более поздние мультфильмы 50-х – первой половины 60-х в своей массе всё ещё базировались на прежних, «диснеевских» принципах (что практиковалась и в дальнейшем, взять тот же пресловутый «Ну, погоди!»).

Собственно, практически всё то, что первым приходит на ум при ностальгии по «старым добрым советским мультикам», имеет весьма чёткие хронологические границы – последние три десятилетия истории СССР, за вычетом уж совсем финальной стадии разложения – 1957–1987 годы. И нужно быть сильно стукнутым между ушей неприятием всего советского по определению, чтобы, даже не соглашаясь с общепринятыми оценками конкретных произведений (взять тот же пресловутый «Ну, погоди!»), отрицать уникальность этого явления. Прежде всего, что очевидно, золотой век советской анимации (см. далее датировки ключевых мультфильмов) приходится ровно на так называемый «застой». Не каждый в том найдёт оправдание беспросветному мраку «совка», но, всё же, для значительного числа вышедших из того времени участие в их жизни, например, Карлсона, было много реальнее участия, например, Брежнева.

Вместе с тем с расцветом советской анимации совпадает безысходный (и по сию пору) кризис анимации мировой (читай – американской): переориентация на телевидение (вместо показов подборками в кинотеатрах) обусловила примитивность и рисунка – до механистичности, – и драматургии – до клише, – и юмора. Уникальность советской анимации на этом фоне видится именно в создании массового по сути своей продукта по принципам авторской, уникальной работы. Здесь достаточно сделать элементарное сопоставление: если американская анимация сразу же стала эксплуатировать формат сериала с шаблонными воспроизводимыми персонажами, то советская анимация – это прежде всего штучные работы. Не знающим меры Дятлам Вуди, Поросятам Порки, Утятам Дональдам и прочим противопоставлены двухсерийные (с интервалами в 2 и 4 года соответственно) «Малыш и Карлсон» (реж. Б. Степанцов, студия «Союзмультфильм», 1969–1973) и «Бременские музыканты» (реж. И. Ковалевская, В. Ливанов, студия «Союзмультфильм», 1968–1970) и трёхсерийный (с интервалами в 2 и 1 год) «Винни-Пух и все-все-все» (реж. Ф. Хитрук, студия «Союзмультфильм», 1969–1971–1972). Закономерно, что уровень подобного сериала был тем ниже, чем больше было в нём выпусков (взять тот же пресловутый «Ну, погоди!»).

Но сверх того, понимая, что среди советских мультфильмов было значительное число и прямолинейно нравоучительных, и просто развлекательных (взять тот же пресловутый «Ну, погоди!»), нужно быть ещё более сильно стукнутым между ушей неприятием всего советского по определению, чтобы не видеть, как прорастали раздражающими и мучительными даже плодами заранённые в советскую анимацию зёрна рефлексии – для Дятлов Вуди, Поросят Порки, Утят Дональдов и прочих невообразимой. Причём речь идёт не о таких стоящих за гранью обыденного шедевров, как «Ёжик в тумане» (реж. Ю. Норштейн, студия «Союзмультфильм», 1975), или мультфильмов, инициированных литературной классикой, как «Стойкий оловянный солдатик» (реж. Л. Мильчин, студия «Союзмультфильм», 1976), но и о таком, казалось бы, простеньком и, безусловно, являющимся продуктом масс-культа мультфильме, как «Варежка» (реж. Р. Качанов, студия «Союзмультфильм», 1967) – кто-нибудь видел хоть что-то, подобное этому, в каком-либо мультфильме, относящемуся к разряду американской классики?

(Отдельно следует оговорить, что в полнометражной анимации подобные рефлексивные элементы мы конечно же найдём, но в том и суть, что строить полуторачасовое действо, по определению рассчитанное на более-менее подрощенную аудиторию, как сплошной аттракцион по крайней мере в рассматриваемый нами период возможным не представлялось. Но речь-то идёт именно о сопоставлении короткометражной телевизионной анимации, по определению направленной на массового зрителя.)

И самое главное, что подобные, требующие от зрителя готовности к рефлексии – сопереживанию и сочувствию – элементы могли вспыхнуть вдруг в самый неожиданный момент: одна только финальная мелодия в «Падал прошлогодний снег» (реж. А. Татарский, ТО «Экран», 1983) одномоментно обращала разухабистую и озорную историю в нечто прямо противоположное. А те, кому довелось увидеть шведского «Карлсона», знают, что тот, посреди разнузданного веселья, не был способен переключиться вдруг: «А я? А как же я? Малыш, ведь я же лучше, лучше собаки!»

И как смерть – не только подводит черту, но и итожит собой жизнь и назначает ей цену, не только предел, но вершина её, венец, так и рефлексия на тему смерти – суть высшая форма рефлексии.

Конечно, как смерть прямо противопоставлена детству, так и не стоит ожидать, что в каждом втором мультфильме мы будем находить следы переживаний на её тему. И даже в каждом десятом. Но встречать их мы будем – не просто упоминания (как, например, в мультфильмах на военную тему – «Салют» (реж. И. Гурвич, студия «Киевнаучфильм», 1975), «История одной куклы» (реж. Б. Аблынин, студия «Союзмультфильм», 1984), «Воспоминание» (реж. В. Арбеков, студия «Союзмультфильм», 1986), – но истинное её переживание. Излишне говорить вновь, что в зарубежной (и прежде всего американской) анимации подобное вообразимо вряд ли (за исключением разве что японских мультфильмов на тему бомбардировки Хиросимы – «Босоного Гэна» (реж. М. Масаки, Madhouse Studios, 1983) и «Могилы светлячков» (реж. И. Такахата, Studio Ghibli, 1988)). Не затрагивая мультфильмов, основанных на общеизвестной мировой классике – «Стойкий оловянный солдатик» и «Русалочка» (реж. И. Аксенчук, студия «Союзмультфильм», 1968), – рассмотрим ряд примеров рефлексии на тему смерти в советской анимации.

Смерть как испытание: Верните Рекса (реж. В. Попов, В. Пекарь, студия «Союзмультфильм», 1975)

Мальчик, ты понял, что стало с тобой

Этим утром? Ты понял…*

С. Калугин

Мальчик с псом играют в хоккей на реке. Вдруг лёд начинается трескаться, мальчика уносит на льдине. Пёс бросается в чёрную воду и выталкивает льдину к берегу, где мальчика, с которым ничего не успело случиться, лишь бегло осматривает врач, а пса, бесчувственного, увозят на ветеринарной «скорой». Потом мальчик будет дежурить у дверей ветклиники и забрасывать врача звонками, представляясь то главным министром, то самым главным министром, требуя вернуть хозяину собаку. А его отец, которого уже врач будет просить объясниться с ребёнком, признается, что не может этого сделать…

Очень просто, даже стандартно для советской анимации нарисованный мультфильм. Собственно, и сама история так проста и очевидна, что объяснять здесь что-то далее избыточно. Но именно эта простота, эта детскость мультфильма делает его просмотр ещё более болезненным.

01

Смерть как преодоление: Про мамонтёнка (реж. Б. Аблынин, студия «Союзмультфильм», 1983)

…Небеса в ледяной круговерти,

Только ветер, сияние, плачь…

С. Калугин

Наступает великий лёд, мамонты спешат спастись. Маленький мамонтёнок отстаёт, заметив одинокий цветок, пробивающийся среди камней, терзаемый ветром и стужей, и пытается защитить его от неумолимой судьбы…

Остатки сознания, уцелевшие при просмотре мультфильма, добивает его финал: видеосъёмка витрины книжного магазина, на которой выставлена книжка с рассказанной в мультфильме историей, и закадровый голос, говорящий, что в её основе – реальная находка советских учёных на востоке Магаданской области вмёрзшего в толщу льда мамонтёнка, обнимавшего цветок. Перед просмотром жизненно необходимо накапать себе валерианки. И да, «Ледниковый период» – отстой.

02

Смерть как жертва: Солнышко и снежные человечки (реж. В. Гончаров, студия «Киевнаучфильм», 1985)

Время. Мы вышли из дома,

Мы стоим над обрывом,

Встречая рассвет.

С. Калугин

Стоящие во дворе загородного дома снеговики одной ночью вдруг оживают. Когда они слышат ворону, каркающую им судьбу растаять на восходе, решают сами идти к солнцу и просить его не всходить, но, встречая на своём пути замерзших и оголодавших животных, в конце концов приходят к необходимости иного…

Нарочито сказочная манера повествований и песенки, которыми сопровождается действие, оставляют данный мультфильм наименее травматичным для детского восприятия. Но обращение «добрые люди», которым отвечают на каждое благодеяние снеговиков обогретые и накормленные звери и птицы, даже самым маленьким не оставляет сомнения в том, что означает порой – быть человеком.

03

Смерть как свершение: Поморская быль (реж. Л. Носырев, студия «Союзмультфильм», 1987)

Ничего нет прекраснее смерти!

С. Калугин

Пристав к небольшому островку, чтобы переночевать, двое братьев-поморов оказываются застигнутыми жестокой бурей, которая уносит и разбивает их кораблик. Единственно оставшееся с ними имущество – едовую доску – они решают украсить резьбой, перед тем как навсегда слиться со скалами…

Свои «поморские», сделанные по мотивам сказок Бориса Шергина и Степана Писахова, мультфильмы 1979–1987 годов Леонид Носырев в 1988-м собрал в цикл «Смех и горе у Бела моря», бесконечно любимый уже за одно лишь «Волшебное кольцо». Собственно, противопоставляясь смеховой природе остальных эпизодов, лишь завершающая цикл «Поморская быль» воплощает в себе тему горя: аскетичное монохромное изображение, столь же аскетичная поморская песня в исполнении Зинаиды Поповой и закадровый голос рассказчика: «Чтобы ум отманить от безвременной скуки…» – словно весь смысл жизненного пути в этих словах, объясняющих иному название первоисточника, рассказа Шергина** – «Для увеселения».

04

Несмотря на декларированное в первом тексте об анимации (поддерживаемое и сейчас) убеждение, что неспособность к подлинной рефлексии суть имбецильности нынешней цивилизации (самоцитация – следствие не самомнения, но косноязычия), должен признать, что, быть может, в некоем пределе обернётся благом избавление современного ребёнка при просмотре мультфильма от необходимости подобной рефлексии, как и какой бы то ни было рефлексии вообще – потому что жить ему, безусловно, будет во всех отношениях проще и легче. Ничто не тронет, ничто не обидит, не заставит болеть… Он будет находить себе отдохновение на хипстерских тусовках, внимательно следить за актуальными событиями, о которых расскажут ему на канале «Слякоть», искренне презирать всё «картонное» кино от Мельеса до Хичкока (Бергман, Тарковский и первая трилогия «Звёздных войн» включительно)… И он будет искренне счастлив собой.

А я – от того, что мне доведётся на него смотреть лишь со стороны.

Примечания

* Здесь и далее песня «Радость моя» цитируется по буклету CD-издания: Калугин, Сергей. Nigredo / MD Contact, Belgium. – 1994. – MDC KAL 001.

** Крайне прелюбопытный материал об авторе можно найти здесь.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.