Дождя не хватит на всех: «Гадкие лебеди» Константина Лопушанского

 

Искусство несёт в себе тоску по идеалу. Оно должно поселять в человеке надежду и веру. Даже если мир, о котором рассказывает художник, не оставляет места для упований. Нет, даже ещё более определённо: чем мрачнее мир, который возникает на экране, тем яснее должен ощущаться положенный в основу творческой концепции художника идеал, тем отчетливее должна приоткрываться перед зрителем возможность выхода на новую духовную высоту1.

 

А. Тарковский

 

Утром я вышел под дождь

И долго стоял, подставив лицо и ладони

Потокам воды…2

 

С. Калугин

 

Когда фильм «Гадкие лебеди» только вышел, в попытках трактовки он часто включался в контекст актуальных на тот момент реалий – вплоть до получивших активное распространение интернет-технологий, молодёжных субкультур3 и даже детей индиго (сейчас ставшими настолько натурально фиолетовыми, что далеко не всякий сразу вспомнит, о чём идёт речь) – оставаясь при этом абсолютно универсальной, очень простой, самой открытой даже неподготовленному зрителю среди работ режиссёра, историей, не то что не терпящей, но не требующей подобного притягивания к современности.

Сам Константин Лопушанский на прямой вопрос, о чём его фильм, ответил, что тот посвящён противостоянию интеллекта и «антиинтеллекта»4 (объяснив подобный термин нежеланием говорить грубо), в котором, по его словам, следует видеть главную причину деградации – в том числе морального и нравственного – человечества последнего времени.

В этом можно увидеть расхождение фильма с повестью-первоисточником, где Стругацкие продемонстрировали весьма скептическое отношение к возможности преображения посредством лишь интеллектуальных усилий, избавленных от нравственного опыта, что прямо отличает обременённых знанием грядущего мокрецов от воспитываемых ими детей. Не стоит забывать и то, что посещение ленинградской школы для математически одарённых детей в 1965 году, после которого и появилась идея «Гадких лебедей», было впечатляющим, но столь же – пугающим.

Лопушанский уводит мокрецов на задний план. По сути, он их – в повести прежде всего бывших противопоставленными обывательской реальности «прекрасных утят» теми самыми «гадкими лебедями» – наделяет лишь функцией воспитателей детей, проводников знания до них, не оставляя даже намёка на их предысторию и мотивировку действий. Поэтому и восприятие мокрецов избавлено от тех сомнений, которые могут вызвать их действия в повести. Например, они явно имеют договорённости с военными, раз уж те охраняют лепрозорий, пусть даже не понимая, что мокрецы их используют. Более того, они ведь и детьми фактически манипулируют, пусть и не загоняя палками в прекрасное далёко, но и выбора – куда идти – не оставляя. И это не снимая вопроса, действительно ли сами мокрецы не дают себе отчёта, насколько небесспорна идеальность формируемого ими будущего, когда сверхчеловеческая риторика их воспитанников может пугать не меньше недочеловеческого звукоизвлечения отпрысков маргиналов (вспомним крошку Тиффани из первых «Людей в чёрном»). И что, если быть честными, эти дети неотличимы друг от друга так же, как если бы были воспитаны своими мещанами-родителями, ведь люди становятся похожими друг на друга не только от того, что грязны, а дождь – вовсе не делает всех разными, а тем более – честными и хорошими.

Ничего этого в фильме нет. И приезжающему в Ташлинск Баневу практически сразу говорится, что другие – прежде всего дети. Но примечательно и то, что Лопушанский, ограничив роль мокрецов, не отказывается от них вовсе5, потому как невозможно оставить детей без проводника знания другого, делающего их нетерпимыми к этому миру, а мир – к ним6.

Склонный к эсхатологии Лопушанский, на этот раз не дав в финале фильма свершиться концу света – а вместе с ним и преображению, – на самом деле не так уж противоречит духу книги, если не забывать, что последняя её глава с условным хеппи-эндом (при том, что называется она всё-таки «Исход») была написана авторами только по требованию редакторов хоть как-то скрасить общее безнадёжное впечатление. Иначе всё заканчивалось тем, что Банев – так ничего и не добился, и ничего не понял. И дождь – всё шёл, не зная конца.

В сущности, сюжет фильма укладывается в предельно простую, чёткую схему: входящие в этот мир дети – не все, но пожелавшие иного, – в поисках этого иного неизбежно обречены искать удовлетворения своей интенции у отверженных миром отщепенцев – до тех пор, пока тот, предъявив права реальности, насильно, неумолимо не заставит быть в себе.

И некому будет просить за тебя – выпустить отсюда. И никто не ответит. Да и выпускать-то, по-честному, будет некуда.

Остаётся лишь, осязая тишину, глядеть – сквозь скрадывающую пыль и ограждающие решётки – в даль.

И никакого конца света не будет. Не надейтесь даже.

 

Примечания

  1. Тарковский, А. Лекции по кинорежиссуре / сост. К. Лопушанский. – репр. изд. 1989 г. – СПб. : Красный матрос, 2016. – С. 20.
  2. Оргия праведников. Уходящее солнце. – 2007. – ОП-7.
  3. См., напр., комментарии того времени к одной из публикаций о фильме на сайте «Сеанса».
  4. Закрытый показ / Первый канал. – 05.04.2008.
  5. Подобное предполагалось первым вариантом сценария, озаглавленным «Туча», который ещё в конце 1980-х был предложен Стругацкими режиссёру и который тот не принял.
  6. Оттого так нелепо смотрелось (и ещё более нелепо – смотрится сейчас) в рамках того же обсуждения фильма в «Закрытом показе», как умные люди с абсолютной серьёзностью и в эмоциональном раже утверждали, что дети будут лучше, добрее и умнее нынешнего поколения.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.