Бесчеловечности гуманность, или Некоторые досужие измышления по поводу кинотрилогии «Планета обезьян» (2011–2017)

Как персть Я взял в начале века,

Дабы создати человека,

Зачем тогда ты не сказал,

Чтоб вид иной тебе Я дал?

М.В. Ломоносов

 

…Выражаются иногда про «зверскую» жестокость человека, но это страшно несправедливо и обидно для зверей: зверь никогда не может быть так жесток, как человек, так артистически, так художественно жесток.

Ф.М. Достоевский

 

Смотревший фильм «Залечь на дно в Брюгге» наверняка помнит сцену, где находящийся в состоянии наркотического опьянения актёр-лилипут стал возвещать о грядущей войне чёрных и белых, а персонаж Колина Фаррелла, уточняя, к какой группе будет относиться тот или иной этнос не столь очевидной цветовой дифференциации, и всякий раз получая ответ, что, конечно же, не к белым, снова и снова повторял: «Всё, тогда я точно за чёрных».

Схожие чувства я испытываю всякий раз, когда случается смотреть фильм, в котором решается судьба человечества. Даже оставляющий равнодушным «Аватар» при столкновении с ним во время очередного показа по телевидению неизменно сопровождается комментарием типа: «Ну что, долбанные человечишки, сейчас нави надают вам под дых». А «Звёздный десант» и вовсе вынуждал, преодолевая абсолютную в иной ситуации брезгливость, сопереживать членистоногим.

Оттого излишне говорить, на чьей стороне априори были мои симпатии при просмотре «Планеты обезьян», если даже моя жена, отрицающая теорию Дарвина, сопереживала не людям.

Очевидно, что подобная реакция определяется прежде всего характеристиками не самих обезьян, но именно человечества – каким оно представлено в фильмах. И потому сразу же, нивелируя возможные обвинения создателей трилогии в манипулировании реакцией зрителей, следует оговорить, что в сущности человечество, данное в «Планете обезьян», равнозначно самому себе в других фильмах постапокалиптической тематики – от «Безумного Макса» до «Дороги» и окрест. В данном же случае принципиальным становится противопоставление не просто плохим – хороших, а именно всему человечеству – других. Но что же то другое, что воплощают в данном случае обезьяны? Точнее, воплощения чего лишено отныне человечество, что не привлекает к себе симпатии зрителей?

Пули сильнее великих умов
Ржавые гвозди сильнее пророков
© Егор Летов

Сопоставление обезьян и человечества заставляет обратить внимание на то, что в фильмах они идут по сути параллельными, но противонаправленными векторами: на протяжении всего цикла обезьяны устремлены к построению своего мира, свободного от внешней угрозы, – с чего начинает свой путь человечество, в финале оказавшееся замкнутым в обособленных не только пространственно, но и функционально локациях – так же, как обезьяны начинали свой путь прочь из клеток лабораторий и питомника – с той лишь разницей, что последние не загоняли себя в клетки сами. Посредине цикла – во втором фильме – сравнявшись друг с другом, достигнув состояния не полноценного мироустройства, но ограниченного сообщества, люди и обезьяны расходятся навсегда.

И человечество в этом движении не заслуживает ни сожаления, ни сопереживания, ни снисхождения уже потому, что мы не видим ни малейшей попытки хотя бы сдержать эту энтропию, не то что обратить вспять. Если во втором фильме человечество ещё репрезентирует общество до катастрофы, то к финалу оно становится унифицированным окончательно – мы не только не видим среди людей детей или стариков (единственный ребёнок – тот, которого человечество отвергло от себя), но даже гендерные различия оказываются скрытыми милитаристским унисексом.

Весело стучали храбрые сердца…
Отряд не заметил потери бойца
© Егор Летов

Примечательным для любого зрителя должно быть уже то, что хоть заключительный фильм и носит название «Война», подлинного столкновения человечества и обезьян в нём не происходит – скорее, последние всё время пытаются уклониться от такового, конфликт разворачивается единственно между разными группами самих людей.

Даже если общее противостояние человечества и обезьян переводить на частный уровень взаимоотношений отдельных персонажей – Цезарь лишён единого антагониста среди людей на протяжении всего цикла, – то и в таком случае реальное столкновение мы видим лишь в первой части, где через перманентный конфликт с соседом определяется весь негативный опыт будущего предводителя восставших обезьян. (Закономерно, что тот же сосед в виду исключительно мещанской убеждённости быть в праве совать нос в не касающиеся его дела оказывается единственным подлинным виновником распространения вируса по всей планете, обрекая обезьян расплачиваться за грехи человеческого тщеславия.) Последующие фильмы подобного противостояния лишены – не только второй, где предводители обезьяньего и человеческого – в исполнении Гэри Олдмана – социума даже не сходятся в одном кадре, но на самом деле и заключительный – просто потому, что Цезарь лишён возможности выражения мести вплоть до самого финала, когда лишается уже достойного этой мести соперника.

Всех антагонистов Цезаря, как и явленное ими человечество, объединяет неготовность и неспособность складывающиеся конфликтные ситуации разрешать по-человечески. И если в первых двух фильмах обезьяны ещё встречают среди людей тех, в ком можно найти понимание, партнёрство, участие, то к финалу человечество идёт ровными, чеканящими шаг рядами, и редкий зритель не испытает чувства долгожданного торжества справедливости после того, как от раз за разом обманывавшего его ожидания снайпера-арбалетчика наконец не останется мокрого места.

Ведь никто не возвратился – оттуда
Оправдать наш безобразный оскаленный стыд
© Егор Летов

«Ты – не обезьяна», – эта фраза, которой Цезарь в финале второго фильма приговаривает Кобу, в контексте происходящего может означать лишь одно: признание того человеком. И если во время просмотра «Революции» моя жена не могла не отметить, что всем лучшим в себе Цезарь обязан своему опыту человеческих взаимоотношений, то после была вынуждена согласиться с тем, что и Коба всем худшим также обязан людям, и речь не об обусловленным лабораторным опытом ресентименте даже, но о банальной подлости, жестокости, цинизме.

Выяснение границ человеческого принципиальным в данном случае становится именно потому, что обнаружить их предлагается в ходе взаимоотношений с другим – не людьми. Вопрос о том, насколько неотъемлемыми являются качества, традиционно понимаемые исключительно человеческими, лишь в реальности фильма выражается в перенесении таковых на не являющихся людьми, то есть остаётся чистой условностью повествования, в подлинной же действительности ставит под сомнение то, насколько сам человек реально соответствует тому, что понимается под человечностью.

И мудрые молчаливые звери на границе темноты
И сладостный ужас неведомой атаки
© Егор Летов

Выявление человечности – не единственно, конечно, но в том числе и нагляднее прежде иного – через отношение к человеческого образа лишённым закономерно в силу того, что даёт обнаружить свою подлинность в ситуации, к тому не обязывающей, точно так же как скотское отношение к воспринимаемым скотом говорит лишь об оскотивании субъекта этого отношения, но ничего – об объекте такового. Как нет сомнений, что единственной преградой, стоящей на пути принятия закона об ответственном отношении к животным, может быть лишь отсутствие этой ответственности, потому как ничто иное не может мешать как минимум обеспечить в каждом регионе создание нормальных приютов для бездомных животных государству, в одночасье разворачивающему по всей стране сеть мультимедийных фэнтези-парков, в увлекательной и доступной форме объясняющих, как правильно понимать историю и родину любить. И осознание того, что государству гипотетических уроков – того самого ответственного отношения к животным, урбоэкологии, человечности в конце концов, – которые можно было бы проводить в этих гипотетических приютах, гораздо важнее уроки того, как над последним оплотом духовности из века в век кружат вороги, крылами своими чёрными застилающие свет Божий, вопрос отнюдь не снимает.

В отличие от безропотных тварей способные встать вровень с человеком и за всё спросить с него – пусть лишь в силу кинематографической, фантастической условности – обезьяны означают перед зрителем – человеком – вопрос, на каком действительно основании он ставит себя выше всего иного живого. Аргументация в стиле «по образу и подобию Божию», мало того что в принципе вряд ли подходит обладающим критическим сознанием, позволяет в ответ задаваться вопросами типа: есть ли у Бога кишки? копчик? врастают ли у него ногти на больших пальцах ног? – а их очевидная абсурдность должна безусловно указывать на то, что подобие Божиему следует видеть отнюдь не в телесности. Но в таком случае, чем обезьяна худший носитель того, что можно назвать Духом, чем человек (точнее – чем человек лучший), тем более, что и телесность их, по крайней мере касательно кишков, копчика и ногтей на больших пальцах ног, мало чем отличны?

Аристотель, приступая к рассмотрению природы общественных отношений, примат человека над животными раскрывал через обладание тем речью и, соответственно, возможностью разумного выражения. Здесь вновь есть повод обратиться к опыту подлинной действительности.

 

На протяжении всего многолетнего эксперимента Уошо демонстрировала наставникам поразительные интеллектуальные умения и способности к обучению. Шимпанзе не только запоминала символы, которым ее учили – она превосходно перенимала неизвестные ей знаки амслена [язык жестов, использующийся в США и Канаде], наблюдая за общением людей, разговаривавших при ней на языке жестов. Например, ученые никогда не знакомили Уошо с символом «зубная щетка», который она тем не менее выучила, подметив его в жестовом разговоре людей, когда они чистили зубы. <>

Шимпанзе складывала новые фразы из заученных символов, часто используя не точные, но подходящие по смыслу слова. Например, вместо того чтобы попросить открыть холодильник, она могла последовательно воспроизвести жесты «открыть», «вода», «еда».

Уошо удивила наставников, принявшись самостоятельно обучать других шимпанзе амслену. Например, объяснила своему приятелю Моджа значение слова «термос», описанного как «металл», «чашка», «пить». Шимпанзе узнавала собственное отражение в зеркале, сообщая, что видит себя («Me, Washoe»).

Когда Кэт, одна из наставниц Уошо, потеряла во время родов ребенка и спустя некоторое время вернулась в лабораторию, она рассказала шимпанзе о случившемся, сообщив, что ее ребенок умер. Уошо ответила символом «плакать» («cry») и изобразила слезу, стекающую по щеке.

Когда Уошо впервые познакомили с другими шимпанзе, она пережила шок, осознав, что на самом деле не является человеком. Позже привыкла к своим сородичам и радовалась их компании, но не оставила человеческих привычек: любила играть в куклы, чистить зубы, рисовать и пить чай.

 

По результатам тестов IQ, интеллект гориллы составляет от 85 до 95 баллов – то есть не ниже, чем у многих людей. Коко без труда рассказывает о собственных воспоминаниях и о планах на будущее, узнает себя в зеркале (в отличие от большинства горилл, проваливших это упражнение) и говорит об отсутствующих объектах – так, Коко долго продолжала спрашивать о ребенке, которого у нее забрали воспитатели. Коко без труда формирует новые слова из уже знакомых: увидев как-то кольцо на руке Пенни, но не зная его обозначения на амслене, Коко назвала кольцо «браслетом для пальца» («finger-bracelet»).

Горилла изумляет мир своей «человечностью»: шутит, ругается, сострадает и даже объясняет собратьям премудрости амслена. Она не скупится на чувства, выражая целую гамму сложных эмоций: смущение, вину, ревность, предвкушение… <…> Коко реалистично относится и к собственной живописи, обзывая особо неудачные рисунки все тем же любимым ругательством – «туалет», даже в ответ на похвалу. Пенни рассказывает, как однажды Коко решила продемонстрировать свои успехи в произношении человеческих слов, воспользовалась телефоном, и жутко напугала оператора, решившего, что человек на том конце провода умирает.

Эксперимент Пенни Паттерсон показал, что максимальное количество знаков Коко запоминала в возрасте трех лет – далее число пошло на спад. Получается, в детстве животным намного легче освоить язык, как и людям. Как и многие воспитатели, Пенни не считает Коко уникальным персонажем – она склоняется к тому, что практически любая горилла смогла бы показать близкие к Коко результаты, подвергнись она подобному обучению.

 

Огромный вклад в подготовку работы внес сам Канзи [бонобо, карликовый шимпанзе] – обучение языку с помощью клавиатуры с лексиграммами он начал по собственной инициативе, наблюдая за неудачными попытками специалистов обучить йеркишу Матату – доминантную самку шимпанзе, заменившую маленькому Канзи мать. С подобной инициативой со стороны обезьян ученые прежде не сталкивались.

Йеркиш – искусственно созданный для обучения приматов язык. Он представляет собой систему лексиграмм – геометрических картинок-символов, изображенных на большой клавиатуре в вольере, где жил Канзи. Каждая лексиграмма означает некий предмет или действие. При нажатии на лексиграмму компьютер вдобавок выдает звучание выбранного слова на английском языке.

Когда ученые отметили интерес молодого Канзи к лексиграммам и плотно занялись его обучением, дело приобрело систематический оборот. Шимпанзе виртуозно освоил клавиатуру, составив с ее помощью более 13 тысяч предложений уже в первые четыре месяца обучения.

Всевозможные тесты, обрушившиеся с тех пор на Канзи, он проходил блестяще. Когда в 2001 году «невидимый» экспериментатор, общаясь с шимпанзе исключительно через наушники, методично запрашивал у него нужные символы, Канзи выдал результат с точностью в 93 %. В возрасте семи с половиной лет Канзи подвергся испытанию, в рамках которого ученые задали шимпанзе 416 сложных вопросов и получили 74 % верных ответов. Последующие результаты тестов Канзи ранжировались в диапазоне 89–95 % правильных ответов.

Канзи самостоятельно начал изучать амслен, просматривая видео с гориллой Коко. <…>

<…>

Прекрасную сообразительность Канзи продемонстрировал в известной истории, в которой коллега Сью исполнил перед группой шимпанзе хака – ритуальный танец маори. Все шимпанзе кроме Канзи восприняли танец с прыжками и похлопываниями по бедрам и груди как агрессию со стороны человека, принялись нервничать, кричать и обнажать клыки. Переждав буйство, Канзи сообщил Сью, что хотел бы увидеть танец еще раз, но в другой комнате и наедине, чтобы не расстраивать товарищей.1

 

Раз уж в приведённых примерах упоминались иные способы ведения акта коммуникации, прежде всего обозначим ту роль, которую в заключительном фильме сыграет отличное понимание содержания самого понятия речи: ограниченное только самим говорением (то есть физической возможностью) для людей, лишённость которого автоматически означает лишённость и человеческого статуса, и открытое к коммуницированию на различных уровнях (обезьянья речь, английский язык, язык жестов) – для обезьян, только этим уже делающая их более открытыми и восприимчивыми.

Возвращаясь непосредственно к примерам говорения обезьян в действительности, отметим, что в них речь идёт об индивидах, живущих обособленно или в рамках ограниченных социумов, выразивших стремление к овладению речью. В случае же с человечеством речь выступает навыком, принудительно передаваемом всем без исключения ещё в детстве – тогда как в более зрелом возрасте (впрочем, как и у обезьян) готовность к приобретению новых навыков, не подкреплённая социальным обязательством, становится всё более сомнительной.

В конечном итоге кинотрилогия ставит нас перед необходимостью ответить на тот же вопрос, что и её первоисточник, роман Пьера Буля, ничего общего с которым у новых фильмов, казалось бы, уже не осталось – является ли (человеческая) цивилизация чем-то большим, чем просто совокупностью искусственно сформированных норм, в копировании и воспроизведении которых и заключается социализация?2 И не потому ли постапокалиптическое видение судьбы человечества из раза в раз столь схоже, что сама природа человеческого, освобождённая от социальных норм и лишённая опоры, не предполагает иного?

Истошная кукла
Нелюбимый сыночек
© Егор Летов

Но в чём тогда заключается даже не слишком, а просто человеческое? В конце концов, куколка, что роковым образом во многом решит исход битвы, в своей архаической обезличенности лишь платьем, то есть наносным, воспринимается как человеческий прообраз. Где та тонкая грань, что отделяет пустоту снаружи от пустоты внутри? И есть ли она вообще?

А если так…

Тогда, господи, сотри нас с лица земли и создай заново более совершенными…3

Словно целый мир, словно снежный ком
Словно напрямик, наугад, напролом
© Егор Летов

Но лишённое Его образа и подобия человечество приговаривает уже сама природа, чтобы избавить наконец себя от его бесконечной суетной возни.

Снега провожают дикий и лихорадочный поход
Вечерние густые лики, безостановочный народ
© Егор Летов

История же обезьяньей цивилизации по сути только начинается там, где заканчивается путь Цезаря, а рассказ о гибели одного мира и сотворении нового оказывается историей одной судьбы – от рождения до смерти. В конце концов Цезарь единственным нёс в себе осознание необходимости отрицания в собственной природе того негативного, что связывалось с образом человеческого, и оставался вторым после Кобы (если не считать ренегатов-шавок) нарушившим им же данный завет: «Обезьяна не убьёт другую обезьяну», – и его уход вслед за человечеством становился неизбежен.

Холода, тревоги – праздники войны
Потерпи немного – отдохнём и мы
© Егор Летов

А сомнения, возникающие вопреки утопичности заключительной сцены «Войны», что цивилизация обезьян в своём пути неизменно пойдёт по тому же пути, что и человечество, и повторит все его грехи и ошибки, можно списать на специфику собственного зрительского восприятия – человеческого. Слишком человеческого.

 

 

В качестве иллюстраций использованы кадры из фильма «Планета обезьян: Война» (War for the Planet of the Apes, реж. Мэтт Ривз, 2017, 20th Century Fox), в качестве подрисуночных подписей – цитаты из песен (в порядке упоминания):

Заговор (Летов, Е. Стихи. – М. : Выргород, 2011. – С. 254. – ISBN 978-5-9056230-1-1. То же: Гражданская оборона. Здорово и вечно. – Выргород, 2017. – CDWYR-139);

Отряд не заметил потери бойца (Летов, Е. Стихи. С. 289. То же: Егор и ************. Прыг-скок. – Выргород, 2014. – CDWYR-127);

Небо как кофе (Летов, Е. Стихи. С. 496. То же: Гражданская оборона. Реанимация. – Выргород, 2016. – CDWYR-145);

Всё это с тобой (Летов, Е. Стихи. С. 520. То же: Гражданская оборона. Зачем снятся сны. – Выргород, 2007. – CDWYR-044);

Новая правда (Летов, Е. Стихи. С. 258. То же: Гражданская оборона. Армагеддон-попс. – Выргород, 2017. – CDWYR-140);

Мёртвые (Летов, Е. Стихи. С. 434. То же: Гражданская оборона. Лунный переворот. – Выргород, 2017. – CDWYR-037);

Вселенская большая любовь (Летов, Е. Стихи. С. 482. То же: Гражданская оборона. Долгая счастливая жизнь. – Выргород, 2016. – CDWYR-144);

Дембельская (Летов, Е. Стихи. С. 436. То же: Гражданская оборона. Лунный переворот).

 

 

Примечания

1 Гревцова, Д. Хороший человек горилла и другие говорящие звери // Русский репортер. – 2016. – № 14. – С. 46–51.

2 Не откажем себе в удовольствии пространного цитирования: «Что является отличительным признаком цивилизации? Какой-то исключительный дух, гениальность? Вряд ли, скорее – повседневная жизнь? Ну ладно, признаем необходимость духовной культуры. Предположим, она будет выражаться в искусстве, главным образом в литературе. Действительно ли последняя недоступна нашим крупным человекообразным обезьянам, конечно, если предположить, что они научились складывать слова? А из чего, в сущности, состоит наша литература? Из шедевров? Отнюдь нет. Если за одно-два столетия и появляется какая-нибудь оригинальная книга, остальные писатели ей подражают, то есть переписывают ее, и в свет выходят сотни тысяч новых книг, с более или менее различными названиями, в которых говорится о том же самом с помощью более или менее измененных комбинаций фраз. Видимо, обезьянам, великолепным подражателям по своей природе, такая литература вполне доступна, опять же при условии, что они научатся говорить.

Иными словами, единственным серьезным возражением остается язык. Однако будем осторожны! Обезьянам нет никакой нужды понимать, что именно они переписывают, чтобы составить на основе одной-единственной книги тысячи новых томов. Это им не более необходимо, чем нам. Как и нам, им достаточно просто повторять ранее услышанные фразы. А весь остальной литературный процесс сводится к голой технике. И тут мнение отдельных физиологов приобретает колоссальное значение: они утверждают, что никакие анатомические особенности не мешают обезьянам заговорить – было бы только желание! Но вполне можно допустить, что однажды такое желание у них возникло, хотя бы в результате внезапной мутации.

Итак, участие говорящих обезьян в продолжении нашей литературы не столь уж неприемлемо. Предположим, что впоследствии несколько обезьян-литераторов возвысились до настоящего понимания. Как говорит мой ученый друг Корнелий, мысль воплощается в действии, в данном случае в механизме слова, и таким образом в обезьяньем мире могли появиться оригинальные идеи, хотя бы по одной в столетие, как у нас на Земле.

Продолжая дерзостно развивать эту гипотезу, я скоро пришел к убеждению, что хорошо выдрессированные животные точно так же могли бы создать картины и скульптуры, которыми я любовался в столичных музеях, да и вообще сделаться специалистами в любой сфере человеческого искусства, включая наш театр и кино.

Рассмотрев для начала высшие формы деятельности разума, я затем без труда применил мою теорию к другим областям. Наша промышленность недолго сопротивлялась моему анализу. Мне было совершенно очевидно, что для ее поддержания во времени не требуется никакой личной инициативы. В основе ее лежит труд работников, повторяющих одни и те же движения, на более высоких уровнях, – труд служащих, составляющих одни и те же отчеты и произносящих в одинаковых обстоятельствах одинаковые слова. И тех и других обезьяны могли заменить без малейшего ущерба для дела – достаточно было выработать соответствующие условные рефлексы. Что касается высших сфер управления и администрации, то там обезьянничанье, как мне кажется, даже показано. Чтобы руководить нашей системой, гориллам достаточно было выучить несколько поз и речей, скопировав их с одного образца.

Так я начал смотреть новыми глазами на самые разнообразные проявления человеческой деятельности, представляя на месте людей обезьян. Я с удовольствием предался игре воображения, не испытывая при этом никаких духовных страданий. Так я представил себе все многочисленные политические сборища, на которых присутствовал в качестве журналиста. Я вспомнил банальные, штампованные речи и одинаковые ответы тех, у кого мне пришлось брать интервью. Но особенно ярко запечатлелся в моей памяти нашумевший в свое время судебный процесс, описанный мною за несколько лет до отлета.

Адвокат был одним из признанных светочей юриспруденции. Но почему сейчас он представлялся мне в виде гордого самца-гориллы, так же, впрочем, как и не менее прославленный прокурор? Почему последовательность их речей и жестов ассоциировалась у меня с условными рефлексами, установившимися в результате длительной дрессировки? Почему председатель суда сливался в моем сознании с важным орангутангом, который механически произносил заученные наизусть фразы, рефлекторно реагируя на те или иные слова свидетелей или ропот публики? Почему?» – Буль, П. Планета обезьян // Буль, П. Планета обезьян. Рассказы. – М. : Молодая гвардия, 1967. – С. 154–156. – (Библиотека современной фантастики. Т. 13).

3 Не принципиально, но всё одно примечательно, что первоначально замысел, в конечном итоге выразившийся в повести «Трудно быть богом», так же содержал тему противостояние людей со «зверьми», см.: «А потом начинается эпоха географических открытий. Возвращается местный Колумб и сообщает, что открыл Америку, прекрасную, как Седьмое Небо, страну, но удержаться там нет никакой возможности: одолевают звери, невиданные по эту сторону океана. <…> …Начинается война, и обнаруживается, что звери эти – тоже разумные существа». – Стругацкий, Б. Комментарий к пройденному. – СПб. : Амфора, 2003. – С. 101–102. О том, что и в окончательной версии цивилизованность человечества вызывает скорее сомнение, говорить излишне.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.