Материалы конференции по «Гарри Поттеру»

29-30 декабря 2011 года на филологическом факультете Омского государственного университета им. Ф.М. Достоевского прошла научная студенческая конференция ««Гарри Поттер» как Филологический Камень (Семикнижие Джоан Роулинг в зеркале Традиции)».

Представленные на ней доклады было решено издать в формате коллективной монографии. Главное отличие этого жанра научных публикаций от сборника статей в том, что монография представляет собой не подборку разрозненных материалов, а цельную книгу, имеющую единый смысловой стержень.

О том, что у нас получилось, вы можете судить по размещенным ниже отрывкам из предисловия. Они, разумеется, не дадут исчерпывающего представления обо всей монографии, но помогут понять, будет ли она интересна лично вам. В первую очередь книга адресована тем, кто готов признать (и принять) тот факт, что серия романов о Гарри Поттере — это не просто увлекательная сказка о юном волшебнике, но еще и достаточно глубокий филологический роман, отсылающий нас ко множеству прецедентных текстов европейской культуры. Если вам небезразлично, каковы литературные истоки того или иного образа в произведениях Джоан Роулинг, что связывает между собой стихи Альфреда Теннисона, «Историю спиритизма» Артура Конан Дойля, «Властелина Колец» Джона Рональда Руэла Толкиена и историю о «мальчике, который выжил», — эта книга для вас. Если в «Гарри Поттере» вам важен лишь увлекательный сюжет, вы можете смело покинуть эту страницу.

Мы долго не могли решить, где и на какие средства издаваться. Если предложить книгу какому-то стороннему издательству (и печататься за их счет), это с вероятностью в 150% означает  запрет на последующее размещение текстов в Интернете. Что не так уж хорошо (хотя автоматически снимает все финансовые вопросы): когда ты выпускаешь книгу, хочется, чтобы она нашла как можно больше читателей. Сразу выкладывать в Сеть, не тратя на нее бумагу, — сплошное донкихотство: то, что растащат по другим сайтам и даже ссылки не поставят, — еще полбеды, а вот если растащат недобросовестные коллеги и опубликуют под своей фамилией — это уже немного неприятно. К тому же (что поделать — филологи!) виртуальная книга — оно, конечно, и экономично, и прогрессивно, но всё равно милее бумажная. Издавать на средства факультета — означает дешево и сердито: т.е. малым тиражом, черно-белую и в мягком переплете. А нам всё грезится цветная, в твердой корке, и в неограниченных количествах :)

Поэтому решили издавать с миру по нитке: что-то выделит факультет, что-то добавим сами, что-то  пожертвуют доброжелатели.

После выхода книги мы разместим ее полный текст здесь, в открытом доступе, на сайте «Фликера».

 

Если вас заинтересовал наш проект, вы хотели бы помочь в издании книги и  у вас есть лишние нитки :),

вот два набора цифр, каждый из которых позволит вам в полной мере испытать отраду меценатства:

WebMoney:  R203005969502

Yandex.Деньги: 41001905426817

Всех, внесших деньги на издание, мы поименно упомянем в печатной версии монографии и на сайте.

Если вы не хотите, чтобы пожертвование было анонимным, то

при его отправке укажите в поле «Сообщение получателю» / «Примечание»,

под каким именем / ником вас представить.

Тем, чей вклад окажется больше себестоимости одного экземпляра (+ стоимость пересылки), мы вышлем книгу бандеролью.

О том, как идет сбор пожертвований (если он вообще продвинется дальше старта :), мы будем регулярно сообщать на сайте «Фликера».

Единственная ПРОСЬБА:

если вы не уверены,

а) стоит ли овчинка выделки,

б) израсходуем ли мы ваши деньги по назначению,

в) если вы не уверены в ком-то или в чем-то еще —

просто ничего нам не перечисляйте.

 

Уж очень не хочется потом отвечать на такого рода вопросы:

 

Книга получилась полный ацтой! Когда я посылал вам свои деньги, я ожидал вовсе не такого результата.

На что вы истратили мои 10 рублей?????

 

Начало положено!

Благодарим

— интернетчика под ником Апельсин,

Наталью Балевски!

 

*****************************************************************

 

«Гарри Поттер» как Филологический камень:

семикнижие Джоан Роулинг

в зеркале викторианской культуры

и английского Текста Первой мировой войны (WWI)

 

Коллективная монография

 

Предисловие

1. Прогулка с призраками*

Вот, например, я спросила её, откуда такое занятное имя – Пёс Трей;

она стала объяснять, что он был назван так забавы ради, есть такие

строчки у Вильяма Шекспира в «Короле Лире»: «Собачки малые всё

лают на меня: / Пёс Трей, и Бланш, и Милка». «Прежде я жила в

доме, — сказала она, — где меня в шутку величали «Милка…» — дальше

у неё голос перехватило, она отвернулась. Чуть спустя она

прибавила, через силу: «Среди стихов Матушки Гусыни есть один

про старушку и про её пса, которые находят буфет  пустым;

в некоторых изданиях этого пса зовут Пёс Трей. Может, мой Трей

на самом деле назван в честь этого тёзки, который не нашёл ничего

кроме разочарования…».

Антония С. Байетт. Обладать.

 

Это отрывок из личного дневника бретонки Сабины Лукреции Шарлотты де Керкоз,   кузины поэта Кристабель Ла Мотт, мастерски ткущей из имени пса узор-интертекст, достойный пера автора, которого величают «постмодернистским викторианцем». Например, швед Бо Лунден в диссертации «(Пере)воспитание читателя: Художественная критика постструктурализма в «Докторе Копернике» Банвиля, «Фо» Кутзее и «Одержимости» Байетт» пишет о тексте последней как о выдающемся примере «беллетризации литературных теорий», благодаря чему читатель знакомится с различными подходами к изучению творчества двух викторианских  поэтов, героев «подсюжета» романа «Обладать». Байетт училась в Ньюхэм Колледже Кембриджского университета, Соммервиль Колледже в Оксфорде, в пенсильванском Брюн Мавр Колледже, а потом много лет преподавала. Не удивительно, что Пёс Трей превращается в интерфигуральную аллюзию: у него, верного спутника Милки Кристабель в её долгих прогулках,  есть и другие литературные двойники: Кипер Эмили Бронте,** дьявольский Лоцман сэра Рочестера («Джейн Эйр»).

В «Разрисованной вуали» С. Моэма символичны последние слова Уолтера, умирающего не столько от холеры, сколько от жестокого разочарования: «Собака околела» — цитата из шуточной элегии О. Голдсмита. У Джона Голсуорси есть рассказ, посвящённый Первой мировой войне, «Собака околела» (сборник «Оборванец»), причём, этим «старинным стишком» повествование о душевных терзаниях, любви, смерти  и завершается. ***. Реальный опыт утрат – вот что зашифровано в литературных знаках эпиграфа, и герои-филологи буквально одержимы ими, не ведая, какую цену придётся заплатить, чтобы обладать тайнами, судьбами, двойниками, душами давно ушедших поэтов.

Не случайно А. Байетт в интервью открещивается от «постмодернизма», говоря о «движении между текстами», о собственной «одержимости голосами», о том, что её голова с детства «была полна строками из Теннисона, Китса, Браунинга, Россетти». Кингсли Эмис, один из крупнейших английских послевоенных писателей (1922-1995) пишет в «Мемуарах»: «Кого я действительно любил, так это своего деда по материнской линии. Он собирал книги, настольные книги, поэзию. После смерти деда Бабка разрешила взять всего пять томов. Я взял Кольриджа, Байрона, Шелли, Китса и Вордсворта, и Кольридж с Китсом хранятся у меня по сей день». В студенческой комнате викторианца Джерарда Хопкинса, когда он учился в Оксфорде и лишь грезил о поэтической славе, портрет Теннисона висел рядом с портретами Шекспира и Китса. В Хогвартсе портретированные маги-учителя из прошлого активно участвуют в делах школы на правах медиаторов. «Призраки – прозрачные, движущиеся, говорящие и мыслящие воплощения волшебников, которые по каким-либо причинам пожелали остаться на земле», — сообщает нам Джоан Роулинг в «Сказках барда Бидля». Герои «поттерианы» читают исключительно магические книжки, но завеса волшебства скрывает то, что исследователи неовикторианской литературы называют «генетической концептосферной связью» эпох, и эта «концептосфера» держится на идее единства в многообразии.

Культовая эпопея Роулинг превратилась в один из самых дорогих медийных брендов, в неисчислимую entertainment-линейку, но серьёзно на периферии наук исследуются лишь мифологические корни «поттерианы» (М. Залеская, А. Одышева) и  её взаимодействие с традицией английской литературной сказки (Е. Экгауз). Действительно, в произведении, принадлежащем, на первый взгляд, детской субкультуре, можно найти аллюзии на кельтскую, германо-скандинавскую, греческую, египетскую мифологии; обнаружить глубинную трансформацию мотива смерти через стремление автора к циклизации. Но ДАРЫ СМЕРТИ у Роулинг восходят и к такому локальному феномену как английская сказка XIX столетия (Б. Поттер, Л. Кэрролл, Э. Лэнг, Э. Дансейни****), которая, наравне с остальной литературой (а также живописью, отчасти и наукой), пестует «гибельный психологический комплекс викторианца» (П. Акройд), оснащённый собственной сверхизысканной мифологией. Она, конечно, базируется на классических сюжетах, но уже многократно трансформированных: например, миф о Персефоне, сотворённый совместно поэтами и художниками. А. Байетт в романе «Вавилонская башня» с помощью этого усложнённого мифа, превращает собственный текст в «сеть текстов». Для чтения и понимания подобной литературы недостаточно общих знаний, нужно обладать викторианскими ключами. Английская литература с XVII по наш век – уникальная национально-культурная парадигма с кульминацией главных тем, образов и проектов накануне Первой мировой, далее их коллапсом и воскрешением. Цикл продолжается и сейчас, в 2010-е.

Цель авторов монографии – отыскать ключи в (к) эпопее Д. Роулинг, доказать, что «Гарри Поттер» — часть одного непрерывного временного потока, образчик Викторианского текста и важнейшая страница секретной «магической истории Англии». Современные университетские умы Британии, по-прежнему «одержимые голосами», бросают академические поприща, чтобы гулять по вересковым пустошам с призраками, то есть сочинять странные книжки об одном и том же со времён Матушки Гусыни и саркастичных элегий Оливера Голдсмита. «Гарри Поттер» для нас – филологический Камень. Открыть его было непросто, но ещё труднее и страшнее им «обладать». В своём труде мы руководствовались главным правилом Байетт – понимать «эмоционально», «интуитивно» того, кого изучаешь, и тогда литературоведение окажется способом достичь озарения.

Не будучи фанатом и даже знатоком «поттерианы», я, давно уловленная в сети нескольких дорогих мне литературных образов, вдруг обнаружила, что они имеют в «детской сказке» двойников по прямой. Приступив к «прогулкам», я очень скоро почувствовала себя в шкуре героя «Обладать»: «Было уже четверть двенадцатого. Тикали часы, в лучах солнца кружились пылинки, Роланд размышлял о том, что изнурительная и колдовская тяга к познанию влечёт нас по пути, которому нет конца…». Это как вкусить плодов с ярмарки гоблинов: одна из сестёр в поэме Кристины Россетти попробовала, и с тех пор всё как будто больна.

У моего пристрастия к викторианской и неовикторинской литературе есть главный стимул – внутри английской культурной парадигмы исторически сложилось и бережно хранится противопоставление филологического и нефилологического взгляда на вещи в пользу, конечно, первого. В Англии всего лишь за роман дают Орден Британской империи, потому что там филология — наивернейший способ беречь и передавать по наследству «чувство истории»: так, Мод Бейли в романе А. Байетт достойна «обладать» камнем поэзии XIX века, потому что её память о своих корнях начинается ещё до Первой мировой войны. Профессиональное знание оборачивается для Мод знанием семейного секрета – она прямой потомок Кристабель, то есть «постмодернистское» прядение аллюзий получает вот такой простой финал в нашем времени, и у прошлого будто развязываются все узлы.

Но есть одна Тайна, открывающаяся только читателю, если он успешно прошёл все уровни инициации. «Гарри Поттер» стоит под знаком такого же (пере)воспитания, зачинаясь и завершаясь мыслью семейной по-викториански, и я сознательно сопрягаю элитарный шедевр, филологический  «гримуар» Байетт и поп-хит на весь мир, сотворённый Роулинг, чтобы заинтриговать тех, кто материалу чужд, спровоцировать недоброжелателей на диалог, убедить всех, кто на «Потере» вырос, что и этот старый добрый текст полон высоколобых загадок типа «почему Сириус Блэк превращается в Чёрного пса*****

 

2. The Idiot Boy / Lost Boys / Boy Who Lived / My Boy Jack

Уж смерклось. Ровный свет луны

Лежит на рощах и лугу.

Бог весть откуда гулкий клич

Подруге шлёт угрюмый сыч.

Тоскливо в лунной тишине

«Угу!» — плывёт — «Угу-у! Угу-у!».

Уильям Вордсворт

Слабоумный мальчик

 

…Вспоминаю осенние ночи, когда казалось, что

пришёл конец. Я вслушивалась в его дыхание

через открытую дверь, и так всю ночь, и сова

зловеще ухала на ореховом дереве у дома

Фрида Лоуренс

о последних днях Д. Г. Лоуренса (1929)

 

Настроения, владевшие Теннисоном во время

его учёбы в Кембридже, да и в продолжение всей

его жизни, весьма показательны. Конечно,

прежде всего, у него была меланхолия, иногда

очень мрачная. В этот период он часто подолгу

бродил по тропинкам, холмам и песчаным дюнам,

погружённый в собственные мысли… Он мог

сказать встречным людям: «Доброе утро», хотя

время шло к вечеру. Некоторые считали его

помешанным

Курт Абрахам

 

В 1933 году 28-летний Грэм Грин опубликовал эссе о творчестве Беатрикс Поттер – автора «Повести о Питере Кролике» — «второй великой комедии», как определил будущий отец нуара сказку, увидевшую свет 6 декабря 1901 года. Он ещё пишет о том, что «в своих комедиях мисс Поттер весьма находчиво избегает эмоций, связанных с любовью и смертью», ибо это опасная черта. «Если нельзя оставить смерть за скобками, остаётся одно – органично вписать её в свой художественный мир». Кролик Питер вырастает, как и кролик Бенджамин, они обзаводятся семьями, но злой барсук похищает крольчат Бенджамина и «бессмертная пара (в которой один герой по-прежнему невротик, а другой – тот же невозмутимый прагматик)» отправляются искать потерянных детей. (См.: Иностранная литература. 2006, №1). Спасательная операция, которую кролики-отцы осуществляют в абсолютной темноте, «производит гнетущее впечатление»: солнце село, из леса раздавалось уханье совы. Вокруг было разбросано множество неприятных предметов…черепа и кости кроликов…».

У Джоан Роулинг, на чьё творчество мисс Поттер, конечно же, повлияла, нет иронического стиля письма, как у её викторианской предшественницы, но зато маски сразу сорваны и опасная черта горит, словно шрам на лбу кролика, ой, мальчика Гарри. Свою первую историю Роулинг сочинила в 6 лет, и она была, про… Несчастного Кролика. Семейный happy end у Беатрикс – не конец, а только начало, счастливый исход «потеррианы» и вовсе фикция, о чём речь впереди. Всё в этой эпопее навыворот – например, всеобщая «мантра» про МАЛЬЧИКА, КОТОРЫЙ ВЫЖИЛ, функционирующая как зачин сюжета про дары смерти и не про что иное.

Проникнув за иронический фасад сказок Поттер, можно обнаружить то же, что и Грин: с 1913 года, она «хранит молчание, которое не прерывает ни в годы войны, ни после неё», — вплоть до 1930 года. Отныне Беатрикс сочиняет лишь укромные вещицы, переписывает «Бурю» Шекспира, где никаких бурь больше нет – есть урожай пончиков да пирожных с хлебного дерева, растущего в английском раю. Всё выглядит так, будто бы мисс Поттер творила для избранного поколения «мальчиков», ведь среди писателей, на которых она повлияла, числятся И. Во, Т. С. Элиот, У. Х. Оден, Г. Грин. «Tales» их любимого «детского» автора (Грин признаётся, что перечитывал сказки всю жизнь и всерьёз сравнивает Поттер с Генри Джеймсом) – своеобразные аббревиатуры викторианства.

Именно Грэм Грин превратил «случай Беатрикс Поттер» в филологический детектив. Желая обладать тайной, он разыскал, что мисс собиралась выйти замуж за Нормана Уорна, но он скоропостижно скончался 25 августа 1905 года от лейкемии в возрасте 37 лет. Беатрикс до конца жизни не снимала подаренное им в день помолвки кольцо – архетипический образ, вызывающий в памяти таких скорбящих невест, как: Энн Бронте, Фанни Брон, Эмили Теннисон*. Реакция мисс Поттер на эссе Грина идентична реакции Роулинг на вопросы о смерти её матери: «вторжение в пространство своей личной жизни она не собиралась сносить молча – и дала писателю резкую отповедь» (Н. Демурова).

В «Сказке про Питера Кролика» миссис Кролик наливает сыну настой ромашки – ведь он нервный «мальчик» образца 1901 года – года смерти королевы Виктории, времени конца эпохи и начала нового XX столетия. Имя Питер отсылает и к Питеру Пэну, предводителю «потерянных мальчиков» из сказки Джеймса Барри, и к Питеру Пэвэнси К. С. Льюиса. Кстати, в экранизации «Хроник Нарнии» эту роль сыграл юный англичанин Уильям Питер Мозли, который в своё время пробовался на роль Гарри Поттера – типичный для викторианского текста пример циркуляции «знака». А местом вдохновения для мисс Поттер послужил Озёрный край, воспетый романтиком У. Вордсвортом. Из его стихов, я думаю, и позаимствован топос смерти, запределья: уже процитированные ночь, уханье сов открывают самую знаменитую вещь поэта – «The Idiot Boy». Биографы сообщают, что Беатрикс всё-таки смогла купить на доходы от книжек и маленькое наследство деревенский дом в Озёрном краю – здесь она работала в поле, когда «нервные» и «прагматичные» мальчики ушли на Первую, а потом и Вторую мировую войну.

Итак, леди Хелен Гарднер цитирует «Повесть о Питере Кролике» в своей книге «Искусство Т. С. Элиота», а Александра Борисенко и Хамфри Карпентер в статье «Джейн Остин детской: Беатрикс Поттер как мастер стиля» сравнивают два текста – «Под садом» Грэма Грина и «Повесть о Сэмюэле Вискерсе» мисс Поттер. Герой первого – умирающий старик, вспоминающий, как маленьким мальчиком попал в дебри ночного сада, миновал озеро и обнаружил на острове между корнями дерева лаз. Спустившись в зловещее место, герой услышал голос, зовущий «Мария», а потом появилась старуха в ветхом синем платье. В одной из прототипических историй Поттер это имя (Анна-Мария) носит старуха-крыса, тоже разодетая в синее длинное платье. В версии Грина, как отмечают авторы статьи, Сэм Вискерс превращается в дряхлого старика-призрака (замечу — очень похожего на персонажа поздних стихов Вордсворта**). Он держит мальчика в плену, что напоминает ситуацию пленения Тони мистером Тоддом в романе Ивлина Во «Пригоршня праха». Аллюзия «приводит нас обратно к Беатрикс Поттер», так как «мистер Тод» — имя главного героя чуть ли не самой жуткой её истории», причём оба – и Тод, и Тодд обитают в лесу, в зловещих домах.

Мальчики и Смерть, Мальчики и Война – вот ось «движения между текстами», принадлежащими разным эпохам, но одному Циклу, единому Викторианскому тексту. Первая мировая война (а потом и Вторая в её отражении) – сбывшееся в 1914 году опасное приключение (плавание, полёты, путешествие по ту сторону и т.п.) которое в созданных накануне «сказках» носит как бы репетиционный характер. Это очень странный реальный опыт, когда почти невозможно различить границу между ним и литературой. Не мисс Поттер «создаёт архетипы», как полагал Грин, активно пользующийся ими в 40-е годы XX века, — они уже существовали в фонде Викторианского текста, понимаемого современной наукой как надтекстовое образование, как текст эпохи XIX столетия в целом, уходящий корнями в прошлое.

В современном романе (том же «Поттере») он представлен в  виде архетипических идей, образов, в виде «определённых субстратов» духовной и прочих сфер. Между Кроликом Питером, Пэном, Певенси, между Поттер и Поттером и т.д. есть тонкая абсолютная связь, их роднит и генезис, и общая тайна. Счастливый конец – это когда только в книжке крольчата спасены, их не съели.

«Тод» из упомянутой «Истории мистера Тода» — «не просто английское диалектное слово, обозначающее лису, но и смерть по-немецки», по сути, это «этюд об убийстве», «упадке и разрушении» (название романа И. Во 1928 г.), это поля неминуемой гибели: от охоты к мировой бойне, как в стихотворениях сэра Артура Дойла. Так, «детская» и «школа» оборачиваются снова и снова «Хогвартсом», захваченным Волан-де-Мортом. Недаром одна из глав «Даров смерти» (седьмой и финальной книги эпопеи Роулинг) начинается наикороткой фразой «Мир кончился». Образ Волан-де-Морта, «викторианской змеи», может быть соотнесён и с Кракеном А. Теннисона,  и с образами из поэмы Падуба «Рагнарёк, или Гибель богов» в романе А. Байетт «Обладать» («…И напоследок тёмно-жаркий Локи / Оплёл густой их сетью кровеносной»).

Выбор Дэниела Рэдклиффа, тогда всё ещё Поттера, на роль сына Р. Киплинга (мальчика-очкарика, который навсегда потерялся, не выжил на войне) в фильме «My Boy Jack» идеален, потому что не случаен. Отец-очкарик искал-искал «своего мальчика», но не нашёл. Контексты высвечивают сказочную природу эпилога «поттерианы»: может быть, автор длит выживание, потому что заговаривает боль? Иначе говоря – мальчик выжил, чтобы выжила Джоан. За последние три года она не написала ни строчки и находится в глубокой депрессии («больше у меня не будет этого мира»). В октябре 2010 года «мама Гарри Поттера» выступила на ток-шоу Опры Уинфри, признавшись в мыслях о самоубийстве (в 2008 году писательница прошла курс психотерапии).

Роулинг часто упрекают в компилятивности, вторичности, даже в «детском постмодернизме». Я уже писала о своеобразии неовикторианской литературы, одержимой голосами, здесь сошлюсь на мнение О. Джумайло. В статье «За границами игры: английский постмодернистский роман 1980 – 2000» (Вопросы литературы. 2007, №5) он доказывает, что игровой постмодернизм вообще не свойствен английской литературе; что её «постмодернизм» — гуманистический, основанный на «фундаментальном человеческом вопрошании, переживании реальности опыта утраты утрат и смерти. Это попытки эскапизма автора, прячущего свою личную травму за литературными конструкциями»…………………………..

…………………………..

…………………………..


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.